Пасмурное утро - Цилия Лачева
Петра ничего не ответила, разве стыдно думать о пенсии? Машина проносилась мимо виноградников и яблоневых садов — хороших, склонившихся под тяжестью плодов деревьев, исполненных тихим торжеством первородящей. Когда-то и она вместе с другими посадила здесь несколько яблонь…
К городку подъехали уже в сумерках. За последние годы городок сильно вырос, стремясь вырваться из захолустья, в него клиньями врезались все новые и новые улицы. Люди сносили старые дома — вот развалины одного из них, при свете месяца похожие на сломанный зуб. Вдоль новых чугунных оград тянутся старые проселочные дороги. Груды брусчатки для мостовой белеют в темноте, как стадо гусей. За домами блеснула вода запруды.
В комнате ее ждала какая-то женщина. Рабочий день кончился, секретарь чувствовала себя усталой, расстроенной неудавшимся совещанием. Но женщина смотрела на нее такими глазами, что Петра кивнула:
— Входите!
Женщина села напротив, у нее было маленькое, заострившееся от забот деревенское лицо, голова по-вдовьи повязана черным линялым платком. Секретарь подперла лицо ладонями. Женщина смахнула с покрывавшего стол сукна невидимые пылинки, ее пальцы дрожали.
— Пришла к тебе, — тихо сказала она, — потому что нет у меня, родненькая, никого на свете. Не к кому пойти за советом и помощью. Был муж, да теперь нету.
Она замолчала, теребя край платка.
— Теперь нету, — как эхо повторила женщина. — Бросил меня с тремя ребятишками на руках. На консервном заводе работает…
— Значит, он жив? — спросила Петра и мельком взглянула на часы.
— Жив, что б ему… Окрутила его одна разведенная, словно дурманом опоила. Нас и видеть не хочет. Будь я одна, а то ведь дети!..
Голос женщины стал хриплым, она поднесла руку к горлу, чтобы остановить душившие ее слезы, да так и замерла. Петра взглянула на эту руку и отвела взгляд.
— Потому и пришла, — простонала женщина и ощетинилась, как волчица. — Прошу тебя, выгони ты эту бабу, высели куда-нибудь подальше, хоть на край света… Никто о ней и жалеть-то не станет — ни старуха мать, ни дети малые. Окрутила моего мужа, чтобы она сдохла, проклятая.
Она снова запричитала пронзительным, неприятным голосом. Секретарь, глядя остановившимся взглядом на ее перекошенный рот, гадала, когда она кончит.
— Ты уверена, — сказала она наконец, — что, если выселим ее из города, твой муж к тебе вернется? А вдруг он уедет вместе с ней?
Женщина смешалась, по ее лицу, как облака в ветреную погоду, пробежали сомнение, страх, надежда. Она смущенно покачала головой и вздохнула:
— Уж и не знаю. Она из него веревки вьет. Купил ей пестрые бусы, разрядил бесстыдницу, будто краше ее, кобылы такой, и не сыщешь…
Посетительница угрожающе замотала головой. Ее прямые жесткие волосы выбились из-под платка.
— У тебя что, нет другого платья? — спросила Петра.
Женщина вздрогнула, пощупала ворот, заколотый булавкой, подобрала ноги под стул.
— Как нет, есть… Только не до платьев мне.
— Работаешь?
— Где уж работать, когда в доме мал мала меньше. Улучу минутку — сразу к адвокату. Вот, как выгонишь ты ее, тогда и новое платье одену.
Она кусала губы, глаза ее наливались желтым ядовитым блеском ненависти. И секретарь поняла, что только эта ненависть, сорняком проросшая в сердце, и связывает ее своими жилистыми корнями с жизнью, дает смысл ее дням и ночам. Несколько минут Петра напряженно думала. Женщина смотрела на нее пристально, не мигая, ждала, затаив дыхание.
— Ты должна работать, — тихо сказала секретарь. — Есть для тебя подходящее место. Детей отдадим в ясли.
Посетительница зло дернула головой.
— Потом. Сначала я буду судиться.
— Ты имеешь на это право. Но тебе понадобятся деньги — для себя, для адвоката, для детей. Где ты их возьмешь? У мужа, который уже не твой?
— Мой, — тихо прошептала женщина.
— Может быть, он опять станет твоим. Там, где ты будешь работать, люди умные и отзывчивые, они поймут тебя, помогут. Если хочешь, учись. Тогда и он увидит…
Женщина молчала, ее лицо оставалось замкнутым и угрюмым, она упрямо смотрела в пол.
— То, чего ты хочешь, нельзя решить за полчаса, — попыталась успокоить ее Петра. — Я должна поговорить с твоим мужем, встретиться с той женщиной. Дай мне ее адрес.
Посетительница пробормотала адрес и поднялась, собираясь идти. Встала и Петра. Они пошли было к двери, но женщина остановилась и снова смущенно заговорила:
— Только ты можешь мне помочь, родненькая! На тебе вся моя надежда, научи, что делать! Дай мне силы пережить все это…
Она тяжело задышала и вдруг доверчиво уткнулась Петре в плечо. Петра увидела совсем близко ее широкие скулы, упрямый лоб и маленький шрам, оставшийся, верно, еще с детских лет. Она почувствовала острый запах мученического пота, капельками выступившего на лице женщины. Чужое дрожащее тело прижималось к ней, ища поддержки…
— Мне и жизнь не в жизнь, — простонала женщина, — зачем она мне? Вот и запруда совсем рядом. Закрою глаза и бултых… Долго ли…
Петра отпрянула, чужое горе вонзилось ей в сердце. Она сжала худенькие плечи женщины.
— Выброси эту глупость из головы! — крикнула она, и ее большие глаза сверкнули болью и гневом. — Выброси! Я приду, и мы поговорим. Еще все изменится. Ты не одна…
Ей хотелось сказать, что партия защищает таких, как она, хотелось вразумить, найти простое, сильное, как правда, слово, но она только качала головой и сжимала плечи этой отчаявшейся, еще недавно совсем ей незнакомой женщины…
— Ничего не делай! Слышишь? Завтра я приду. Мы тебя не оставим.
Женщина встрепенулась, поднесла руку ко лбу. Весь ее вид говорил о том, как одинока она в своем горе, какая огромная тяжесть легла ей на плечи. Она неловко подала секретарю руку и тихо, на цыпочках, вышла.
Петра, разбитая, потрясенная, опустилась на стул. Она видела перед собой зеленую запруду с темным непроницаемым дном. Когда-то и она, измученная побоями, с искалеченной рукой, стояла у берега этой запруды и смотрела на тихую водную гладь. Ее спасла лишь вера в жизнь, в будущее. А что спасет эту женщину? Петра закрыла глаза. Может быть, для того и уцелела она в огне прошлого, для того и пришла в этот мир, чтобы будить в других человеческую гордость и достоинство, чтобы вернуть к жизни и эту несчастную? Не даром же та пришла к ней, секретарю партии, за советом и утешением, поделилась своим женским горем с другой женщиной; она искала поддержку у силы, вобравшей в себя ум и совесть самых достойных людей. «Да… — прошептала Петра и стиснула руки. — Да, да…» И эти слова явились подтверждением того великого,
