Пасмурное утро - Цилия Лачева
Конечно, идти против них он не мог — дядюшка Колю был человеком мягким, как воск. Многие руки могли лепить из него все, что хотели. Донка плотнее натянула на плечи шаль. Встала, собираясь идти — напрасно она так надеялась на дядюшку Колю. Она вышла, не сказав ни слова, насупив брови, сжав кулаки, — она должна защищать свою судьбу, честь и славу.
Она шла вдоль заборов своих врагов, а перед глазами стаей воронов кружились подписи — имена ее сверстниц, женщин, которые когда-то почтительно здоровались, торопливо подставляли стул, делились с ней своими горестями, хвалили ее. Значит, они держали камень за пазухой… Ждали подходящего момента, чтобы нанести удар… Значит, жалуются… Донка сжимала губы, чтобы не взвыть от злобы и жалости к себе… А потом оцепенела, чувствуя удивительное ко всему безразличие.
С тем же зловещим спокойствием Донка открыла платяной шкаф, выбрала лучшее платье, достала выходные туфли, потом вымылась и тщательно оделась. Она сказала Иванчо, что ее срочно вызвали в город, и заторопилась на станцию к ночному поезду. В вагоне она села в уголок, натянула платок на глаза и неподвижно просидела всю дорогу.
Донка всегда останавливалась в одной и той же гостинице — громадном здании, тянущемся на полквартала. Но сейчас ей хотелось побыть одной, и она устроилась в крохотной гостинице на окраине, где обычно останавливались крестьяне. Войдя в номер, она села на кровать. Под окнами хрустели сеном лошади, пахло хлевом. Так и не поспав, она к шести часам утра вышла на улицу. Она бесцельно бродила по городу, невидящими глазами смотрела на витрины, зашла в какую-то кондитерскую. Люди пили молоко, ели слоеные пироги с брынзой — начинался обычный трудовой день. Донка купила бублик, одела его на руку, как браслет, и так с ним и ходила по улицам, исполненная чувства, что скоро-скоро, через какие-то минуты, распутает узел, душащий ее, опутавший горло…
Часы показывали половину восьмого. Донка раскрыла большую дубовую дверь окружного комитета и стала подниматься по ступеням — по тем самым ступеням, по которым столько раз шагала победительницей. Сколько бы ни было людей, она входила первой, как бы ни был занят секретарь, он всегда принимал ее. На этот раз она несколько длинных минут посидела в коридоре, глубоко вздохнула грудью, словно собиралась броситься в глубокий омут, и толкнула дверь приемной.
Они сидели друг против друга — точно так же, как сиживали много раз за эти годы. Секретарь взглянул на нее, и она позволила ему проникнуть в глубину ее глаз, прочесть в них сплетенные в клубок муку, злобу и надежду. Взгляд этот длился секунду, секретарь произнес «да», и его лицо стало замкнутым и отчужденным. Донка поняла, что он получил жалобу, прочел ее, обдумал и выработал свое определенное отношение. Ее охватил страх, она вдруг почувствовала, как у нее под ногами разверзается пропасть, — та самая, что ей привиделась во сне, и тогда она собралась с силами, решительно положила руку на стол и перешла в наступление:
— Вот уже семь лет работаю я в этом селе — оно стало для меня милей родного дома. Недосыпала, недоедала, пока не вытащила его из грязи… Повсюду была с народом… Ради людей не знала покоя, о себе забывала. И вот благодарность! Наговаривают, срамят, на старости лет посмешищем делают…
Донка смолкла — не сделай она этого, завыла бы, как по покойнику, — взглянула на секретаря, и даже будучи целиком занята своими мыслями и чувствами, отметила про себя, что усы у него поседели, а кожа стала морщинистой, похожей на смятую бумагу. Видно, и ему приходилось туго. Сдерживая слезы, она спросила:
— Что мне делать с этими людьми, что настрочили за моей спиной эту гнусную кляузу? Да я не могу больше с ними работать!..
Секретарь кивнул.
— Не можешь.
Председатель насторожилась, сумасшедшая надежда захлестнула сердце. Вот сейчас он предложит снять Милана, наказать всех зарвавшихся доярок и звеньевых, которые забылись, дали волю языкам.
— Не можешь, — повторил секретарь. — Поэтому тебе лучше подать заявление об уходе, прежде чем это решат большинством голосов.
Донка испуганно взглянула на него — что это, шутка? И, поняв по его лицу, что он не шутит, вспыхнула, как сухое дерево, подалась вперед, словно вот-вот рухнет, и охрипшим от боли голосом крикнула:
— Я ли не была верна партии… Я ли не стирала партизанские рубахи, не меня ли в общине избивали… Что это за люди! Кто дал им право судить, выносить приговоры? И разве не за тем ты поставлен, чтобы помогать мне, защищать меня, воздавать каждому по заслугам?..
Секретарь посмотрел на нее с грустью и нахмурился.
— Мне тебя не защитить, против тебя все село. Я помогал тебе, советовал и, между прочим, несколько раз предупреждал. Никто не отрицает твоих заслуг, твоей энергии. Семь лет ты вела это село и вывела его на правильную дорогу.
— И в чем же дело?
Секретарь помолчал, потом испытующе поглядел на Донку.
— Не любят тебя люди, Дона. Закрыты для тебя их души, зажала ты людей в кулак, даже замахиваешься на них, словно надзиратель. А это и надзирателям запрещено, к лицу ли это председателю сельсовета?
— Всего один раз! — раздраженно воскликнула она и с ненавистью взглянула на секретаря. Значит, он встал на сторону ее врагов.
— И один раз много.
— Хотите меня снять, потому что я женщина! — выдохнула Донка.
— Семь лет держали тебя на этом посту именно потому, что ты женщина. Дорожили тобой. И в будущем на твое место поставим женщину.
— Какую женщину? — прошептала Донка.
Секретарь назвал имя, и она тотчас вспомнила о молодом секретаре в крахмальной рубашке. И эта женщина была молода и образована.
— Ты будешь ей помогать, — миролюбиво, успокаивающе произнес секретарь. — Она неопытна, нуждается в твоем совете. Мы дадим тебе возможность снова завоевать любовь людей и их доверие…
Донка быстро встала — еще слово, и сердце ее разорвется.
Очнулась она уже на улице, среди людской толчеи. Она шла, не выбирая дороги, и лишь попав в лужу, заметила, что накрапывает дождь. В глубине улицы голубел яркий светлый кусок неба, он напоминал о том, что на этом свете существуют счастье, радость, удача, что есть молодая образованная женщина, готовящаяся стать председателем ее сельсовета. А ей, Донке, придется стучать в дверь, прежде чем войти в свой кабинет… Люди станут заглядывать за ее забор, многозначительно подталкивать друг друга локтями — где она спрячется от злых языков. Нет для нее места в этом селе, чтобы оно сквозь землю провалилось, будь
