Пасмурное утро - Цилия Лачева
Поужинав, она пошла в горницу и села на кровать. Взглянув в испуганное лицо мужа и не в силах сдерживать себя, она дала волю камнем давящей злобе:
— Живьем, живьем съели! Со всеми потрохами, распроклятые людишки… И Милан — этот хилый мужичонка, которого навязали на мою шею, и Божана, доярка, в один голос потребовали «обсудить поведение председателя»!.. Слышишь, что захотели?.. Мое поведение обсуждать. Что им в моем поведении не понравилось, скажи на милость?.. Не я ли от темна до темна моталась, угождала им, улицы мостила, дома возводила, что царские палаты… В карьере с людьми руки в кровь обдирала, чтоб мосты строить… А теперь на все село хотят опозорить… В кулаке их, видите ли, держу, не даю слова сказать… Подбил, может, их кто, подговорил, вот они и нападают на меня при всем народе…
Иванчо слушал ее, раскрыв рот, с пустым взглядом, словно не понимал слов.
Донка остановилась на середине фразы и вздохнула:
— Да ты совсем отупел, бедняга. Все с овцами…
Она потемнела, съежилась, как старуха. Иванчо бесцельно заходил но комнате, дотрагиваясь то до одного, то до другого предмета, потом вытащил откуда-то шаль и укутал окоченевшие ноги жены. Он бормотал, не глядя на нее, что это толки… злых людей, что всем не угодишь, что она не солнце, чтобы светить в каждое окно.
Донка сидела, погруженная в свои мрачные мысли, кусала губы и думала, как бы отомстить. Кто сказал, что именно эти люди самые подходящие для работы в исполкоме? Чем так отличалась эта доярка, и кому пришло в голову поставить ее на такое ответственное место? А Милан? Правда, он родился в их округе, но разве он знает земли их села, болеет за них сердцем? Если бы он болел, не стал бы предлагать такие глупости, как перепашка лугов. Чем же тогда кормить скот? Он думает, что коровы станут козырять, как солдаты, каждому его решению… Наступило время пойти к секретарю, поговорить и о Милане, и о доярке, и о всем происшедшем. А еще лучше будет, если дядюшка Колю как парторг напишет докладную. Именно он должен первым сигнализировать о неурядицах… Тогда секретарь окружного комитета партии сам приедет, чтобы разобраться во время на месте, они запрутся в сельсовете, и она выскажет ему свою боль, поведает обо всем, что обрушилось на ее голову вместо благодарности за семилетнее служение людям…
Донка встала, собираясь пойти к дядюшке Колю: надо ковать железо, пока горячо. Но вдруг она вся превратилась в слух — до нее донесся голос служащей совета… Зачем она притащилась в такое позднее время? Что ей дома не сидится?.. Это и в самом деле была она — запыхавшаяся, возбужденная. Она мягко стукала своими маленькими ножками и походила на кошку, выслеживающую мышь.
Донка взглянула на нее хмуро, не скрывая своего недовольства. До гостей ли сейчас?
— Товарищ председатель, — прошептала женщина, — хотите видеть Божану, доярку?
Это еще зачем? Но поздняя посетительница дотронулась до ее руки и сказала приглушенно, не скрывая радостного нетерпения:
— Пойдемте, пойдемте со мной… Уединились и любезничают в темноте. Мы их живо накроем, только поторопитесь. — Она дергала Донку за рукав своей цепкой ручкой и повторяла: — Любезничают, только несдобровать им.
Донка сама не помнила, как выбежала из дома, надев постолы мужа на босу ногу. Даже не заперла ворота, и они зияли темным проемом, словно только что вынесли покойника.
Притихшие дома отбрасывали черные тени, таинственно шумели деревья, где-то звякнула цепь… Совсем близко прокричала сова, словно увидала страшный сон. В свинарнике заворочался поросенок…
И как только они свернули на кривую, засаженную деревьями улочку, Донка увидела доярку. Она сразу узнала ее по ладной фигуре, по белой кофте, по тому, как та резко обернулась. Плечом к плечу с ней стоял какой-то мужчина, сгорбившийся, оцепеневший от неожиданности и страха. Донка подошла уверенными шагами — она снова была председателем сельсовета, хозяйкой села. Она смело протянула руку к мужчине, чтобы повернуть его к себе, увидеть лицо. Но тот шмыгнул в ближайшую калитку. Донка, возмущенная, дернула доярку за рукав.
— Кто этот негодяй?.. Я тебя спрашиваю…
Божана высвободила рукав и повернула к ней побледневшее лицо.
— Беги посмотри, раз это тебе нужно…
— Не собака, чтоб за ним гоняться, — глухо ответила Донка, — от тебя все узнаю.
— Голой на площади выставишь, все равно ничего от меня не узнаешь…
— Голой выставлять не стану, но мужу твоему, как только вернется с шахты, все расскажу.
Ноздри Божаны вздрагивали, она гневно выдохнула:
— Это с тебя станет, клеветница.
До сих пор никто еще не осмеливался бросать ей в лицо такие обвинения, никто никогда ее не прерывал… Она вгляделась в лицо Божаны, смутно белеющее в темноте и, мучительно глотнув воздух, произнесла:
— Завтра жду тебя в сельсовете… Не придешь, передам через радиоузел…
Донка повернулась и зашлепала в своих больших постолах по улице. Служащая сельсовета куда-то исчезла, и она шла одна. Затем Донка услышала у себя за спиной тяжелые торопливые шаги и поняла, что это доярка.
— Постой, председатель, не губи меня… — сквозь слезы произнесла Божана. — Ведь и ты женщина, и у тебя есть сердце…
Донка шла, не останавливаясь, а Божана бежала за ней и просила:
— Не делай этого, тетка Дона, пожалей, будь мне матерью. Не губи, ведь у меня дети.
— Если бы ты о них думала!.. — через плечо бросила Донка.
— Неужто ты не можешь мне простить… Промолчать… — всхлипнула Божана.
— Ты не имеешь права развратничать в моем селе.
Доярка остановилась, покачнулась, словно подкошенная, и вдруг вышла из себя:
— Похваляйся своим селом… похваляйся… Недолго тебе осталось… Не желаем мы тебя, так и знай… Надоело терпеть твое самоуправство…
Донка ничего не ответила, подойдя к порогу своего дома, она деловито начала счищать грязь с постолов. Она успокоилась. Доярка больше не станет перемывать ей косточки, замолчит, подожмет хвост, как побитая собака. Посмотрим, станет ли она против нее голосовать, ничего, что она сейчас угрожает… Только одно слово — и все село ополчится против нее. Донка решила молчать и ждать дальнейшего развития событий, а служащей сельсовета велела забыть о том, что она видела, если та дорожит своим местом…
Жизнь потекла по-старому — из округа приходили распоряжения в увесистых пакетах, в карьере женщины два дня кряду грузили на грузовики камни для новых построек. Работать было тяжело — по вечерам шли дожди,
