Леди Ди - Кристин Орбан
Моя бабушка как-то, смеясь, сказала, что ее муж всегда был «в цветнике». Только много лет спустя я поняла, что за цветник она имела в виду. Выходки Чарльза меня ничуть не смешат. Я совершенно не похожа на свою бабушку.
Искра вспыхнула, ссора неминуема. Я напоминаю, что его молчание толкает меня на крайности.
Чарльз не сбежал, он остался из-за мороженого. Он обожает фисташковое мороженое. И я пользуюсь этим, чтобы завести свою любимую песню: ты не даешь никаких шансов нашему браку и я знаю почему. Пока десерт еще не доеден, у меня есть время добавить, что он ошибается адресом, когда винит в происходящем меня, ведь это его родители навязали ему наш брак, а ему не хватило смелости, чтобы отказаться.
Он с удивлением откладывает ложку.
– Вот уже восемь с половиной месяцев, как вы беременны, вам лучше сменить тему: то, что вы говорите, не имеет никакого смысла.
Я тут же отвечаю:
– Это ваша мать помешала вам жениться на Камилле, а не я. Ваши упреки не по адресу. Вы просто из кожи вон лезете, чтобы показать ей, как сильно она ошиблась, как вы несчастливы с Дианой…
– Этот блестящий анализ – дело рук вашего психотерапевта?
Опустив голову, Чарльз доскребает остатки мороженого; слова отскакивают от него словно дождь от его охотничьего плаща.
Наши разговоры все так же заходят в тупик, а время идет…
Эти бесконечные повторы очень утомляют меня, в психологии они называются «персеверация», как мне объяснил доктор Макглашан. С тех пор как он рассказал мне об этом, я как будто успокоилась, почувствовала себя менее непонятой: мой недуг существует. У него есть название.
Кажется, Чарльз собирается уходить. Чтобы удержать его, я прошу отвезти меня в больницу.
Он считает, что я придуриваюсь, до девяти месяцев об этом не может быть и речи: у природы все рассчитано.
– Останься со мной, пожалуйста.
Чарльз смотрит на меня и, вопреки всем ожиданиям, обхватывает пальцами узел галстука, тянет за него, уверенным движением поправляет ворот рубашки, вздыхает, окидывает меня слегка расстроенным взглядом и, сдавшись, бросает галстук на мою кровать.
Чарльз, я так люблю смотреть, как ты снимаешь галстук.
Схватки начались посреди ночи.
Чарльз сам отвез меня в больницу Святой Марии.
Роды длились тринадцать часов. Все это время Чарльз был со мной. Не знаю, плакала ли я от боли или от того, что он держал меня за руку.
У нас родился ребенок.
С появлением сына Чарльз забыл о своем саде, отныне «отражением его души» стал Уильям.
Мы позируем перед больницей: Чарльз в темно-синем пиджаке, с розовым платочком в кармашке, синей лентой из-под лацкана и галстуком в полоску, он держит нашего сына на руках, а я стою рядом, улыбаясь из-под челки, как в день свадьбы, на мне широкое светло-зеленое платье в горошек – от «волшебной и очаровательной» девушки не осталось и следа. Я похожа на загнанного зверя.
Нас заваливают поздравительными письмами; я не знаю людей, которые мне пишут, но их теплые слова похожи на порывы летнего ветра. Я отвечаю порывом на порыв, слова благодарности улетают к незнакомцам. Вся моя комната заставлена цветами, а в залах Хайгроува и Кенсингтона появляются все новые подарки.
Вернувшись в Хайгроув-хаус, я велела убрать цветы из моей комнаты: букеты лежали друг на друге, как в цветочном магазине. Одеяло и подушки с роскошной вышивкой напоминают постельное белье на кровати в нашу первую брачную ночь. Я в шаге от душевного разлада, доведшего Эльзу до самоубийства, мне нужно сопротивляться. Если грусть – это болезнь, то бесполезно мучить себя, пытаясь понять, почему я ей заразилась. Заразилась – и точка.
Нужно просто лечь в постель и ждать, пока это пройдет, чтобы тело расслабилось и успокоило мой разум.
Но мое тело едва ли влияет на разум. Беспокойство приходит извне, оно зарождается в голове у Чарльза, и я улавливаю его, как приемопередатчик.
Карусель психиатров продолжает свое кружение.
Доктор Макглашан, Дэвид Митчелл, профессор Майкл Линнетт – у всех свой метод. Макглашан опирается на Юнга, Линнетт беспокоится о моем физическом здоровье и пытается убедить меня набрать вес. Митчелл подкупает своей добротой. Именно ему я признаюсь в желании причинять себе боль: приподнимаю юбку и показываю ему свои изрезанные бедра.
На мгновение он замирает: в этом контрасте между кружевной юбкой и шрамами на бедрах вся моя жизнь.
Он не возмущается, не пытается меня образумить, только осторожно подходит ко мне и говорит очень бережно: я словно превратилась в пузырек с нитроглицерином, он ни в чем меня не упрекает, как будто резать свои ноги – это абсолютно нормально.
– Каким инструментом вы пользуетесь?
Его голос звучит пугающе спокойно.
– Я использую бритвенные лезвия своего мужа. Надавливаю на кожу острием и провожу несколько линий. Лезвие скользит по ногам, и на них выступают капельки крови. А потом порезы наливаются кровью по всей длине.
– Ваш супруг видел эти шрамы?
– Мы спим в разных комнатах. Я мечтала о рае, но оказалась в аду, я испортила ноги, которые он считал красивыми.
– Почему?
Доктор Митчелл считает, что таким образом я «символически перерезала связь с Чарльзом». «Перерезала» – лучше и не скажешь. Но слова мне еще никогда не помогали, даже такие верные.
После долгого молчания доктор Митчелл спросил, пыталась ли я навредить себе другим способом.
Неужели ему не хватило порезов?
– Эльза приняла успокоительное, чтобы умереть, а я принимаю снотворное.
– Кто такая Эльза?
– Героиня романа. Они попытались ее убить, но притворились, что этого не было.
– Что, простите?
– Они все убийцы! Дорсдай, Цисси, Поль, Фред и даже ее мать.
– О ком вы говорите?
– Это персонажи романа: Эльза покончила с собой, как они говорят.
– И чем нам важна эта история?
– Это они, все они ее убили. Она лежит на полу с закрытыми глазами, без сознания. Они больше никогда не увидят ее глаз. Она разделась, чтобы спасти своего отца. Ей хотелось объясниться, но она выпила десять таблеток. Она не хотела умирать. Она умоляла, чтоб ее спасли, еще такая молодая, она мечтала путешествовать, танцевать, найти себе мужа… Я тоже принимала таблетки, хотя вовсе не хотела умирать, я хотела выйти замуж за другого мужчину или начать заново с Чарльзом: чтобы на этот раз меня выбрал именно он, не его мама и не наши бабушки. Они приняли стриптиз Эльзы за истерический припадок.
– Вы говорите об Эльзе или о себе?
– Я говорю о себе через
