Где начинается Европа - Тавада Ёко

«Внизу живота, разумеется, внизу живота место правого уха», – произнес голос. Я потянулась за левым ухом. Оно тоже пропало с предполагаемого места. Воздух казался тугим, как тесто из пшеничной муки. Нет, тяжелым он не был, это женский голос так забился мне в уши, что барабанная перепонка больше не вибрировала.

– Голос закупорил все отверстия, – произнесла я вслух, так как была в кухне не одна: компанию мне составили две собеседницы, Гудрун и ее сестра. Они размешивали блюдо в миске и ничего не услышали.

– Почти готово, – сказала Гудрун, бросив на меня беспокойный взгляд.

Я смутно припоминала, что пригласила на праздник десять человек. Только уже забыла, по какому поводу. Гудрун с сестрой пришли на час раньше без объяснения причины. Спрашивать было неудобно. Может, они уже знали, что принимать гостей – это не мое. Увидев, что еще ничего не готово, они не стали меня упрекать.

– Где у тебя соль? – спросила то ли Гудрун, то ли ее сестра.

– У меня нет соли.

– Как это нет соли?

Голоса Гудрун и ее сестры очень похожи, и я не различаю, кто говорит, если не вижу губ. Они рассказывали, что погрязли по уши в делах. Одна из них призналась, что мечтает, наконец, о покое. Это ее единственное желание, больше ничего не нужно. Две пары глаз уставились на меня в ожидании ответа. Они как будто проверяли, знакомо ли мне слово «покой». Я и вправду впервые поняла: хоть мне и было знакомо значение этого слова, в голове не возникало никаких образов. Я попыталась нарисовать в уме состояние, в котором нет покоя. Не вышло. Затем я попробовала представить противоположное. Тоже не вышло.

– Если без соли никак, я схожу к соседу.

– Было бы неплохо.

– Неделю назад соли у меня было предостаточно. Я одолжила соседу слишком много, и у самой ничего не осталось.

Под звуки смеха я отправилась к соседу за солью. Он некоторое время смотрел на меня и вдруг спросил, не хочу ли я поработать с ним над одним проектом. Подробностями он обещал поделиться в следующий раз. В тот вечер у него для меня не было ни времени, ни соли.

– А вот когда у вас не было соли, я поделилась, – произнесла я.

Это прозвучало на удивление жалобно. Прежде я слышала такие интонации только у других женщин. Сосед улыбнулся.

– Вы говорите сейчас как моя мать. Не будьте такой. Иначе ничего с нашим проектом не получится.

Вновь улыбнувшись, он закрыл дверь.

Мне никогда не нравилось принимать гостей дома. Они заполняли комнату чужими фразами, которые я никогда бы так не сформулировала. В тот вечер чужеродные предложения звучали особенно невыносимо. Время от времени я пыталась следить исключительно за содержанием беседы, не обращая внимания на речь. Но она проникала в мое тело, словно была не в состоянии существовать отдельно.

В какой-то момент в кругу завязался напряженный разговор. Он развивался как торнадо, вращаясь всё быстрее. В итоге этот вихрь захватил людей. Они обсуждали спорт. Имена, удары, поединки, очки, атаки, пинки. Все присутствующие говорили одновременно, отбиваясь от чужих слов. Около полуночи гости стали танцевать под диско. Музыку я не слышала, но видела, как дрожали винные бокалы. Похоже, было громко. Сбиваться с ритма было нельзя. Вообще-то, гости не танцевали, они говорили. Если один запинался, другой ускорялся, чтобы никто не заметил паузу. Ритм, как в диско, поддерживала драм-машина. Люди дышали как роботы, а не произвольно, как им бы хотелось. Мое сердцебиение и вздохи звучали до смешного тихо: куда им тягаться с огромными колонками… В этих черных холодильниках звуки превращаются в замороженную массу. У меня дома не было никаких колонок, и музыка не играла. Люди разговаривали. Мне хотелось стать камнем. Камнем, похожим на запятую в неподходящем месте, которая прервет это тарахтение.

На меня обращала внимание только Роза. Она пыталась вовлечь меня в разговор, будто в этом и заключалась ее задача. Я же вообще не хотела, чтобы ко мне обращались.

Роза всегда говорила уверенным тоном; такой тон появился еще до нее и был неотъемлемой частью этого города. Возможно, она научилась ему в семье или в школе, хотя я до сих пор не понимаю, как можно выучить чей-то тон. Вероятно, она заучила каждый речевой оборот и каждый аргументационный прием с определенной интонацией. Стоило ей заговорить этим вышколенным тоном, возражать было почти невозможно, потому что все контраргументы казались бессильными, неестественными и даже абсурдными. Мне хотелось стать камнем и швырнуть себя в этот голос. И тогда бы он сломался или показал себя в другом обличье.

Бывает ли голос многоликим? А лик – многоголосым?

Я ничего не знала о Розе кроме того, что у нее какое-то заболевание горла, хотя так и не скажешь. Ее подруги рассказывали мне об этой болезни уже несколько раз.

Не знаю, чем закончилась та ночь. Когда я проснулась, в квартире было пусто. Я даже не была до конца уверена, что вчера приглашала к себе кого-то. За окном слабые лучи утреннего солнца падали на асфальт. По стеклу скатывались капли, словно стирая отпечатки пальцев последних гостей.

Купив в хлебной лавке булочку на завтрак, я заметила Розу и окликнула ее по имени, хотя говорить было не о чем. Не успела я сказать что-то еще, как она вздохнула и робко улыбнулась, после чего прижала бумажный пакет с булочкой к груди и отвернулась. Выходя из лавки, Роза сообщила, хотя я ни о чем не спрашивала, что сегодня у нее нет времени.

– Я так спешу. На этой неделе никакого покоя, дел по уши. Но я обязательно позвоню тебе на следующей, – выкрикнула она мне, по-прежнему стоящей в лавке, с улицы.

Зачем ей мне звонить? Да и вообще это невозможно. Она ушла, и я не успела сказать ей, что у меня нет телефона.

VI

Я разделась, легла в кровать и закрыла глаза.

Каждый раз, чувствуя недомогание, я просто лежала так несколько дней, пренебрегая походами к врачу и покупкой таблеток. Я боялась лекарств, меня пугали даже народные средства от простуды типа горячего смородинового сока с медом. Борьба с болезнью – это проявление неуважения. Раз уж она пришла, нужно уделить ей внимание. Иногда я относилась к тому голосу как к недугу и вела себя соответствующим образом. Разница заключалась лишь в том, что от этой болезни я не хотела исцеляться.

С наступлением ночи я искала на теле участки, способные воспринимать голос. Я сомневалась, что слышу его барабанной перепонкой, как обычные