Хранители времени - Татьяна Сергеевна Богатырева
А еще он заметил, что, говоря о любимом человеке, час с которым проходит как секунда, Стас покраснел и отвел глаза от Жени.
А сам Антон как-то незаметно и неуклонно отдалялся от Жени и не понимал, как это остановить. Ему было хорошо со стариком, если с Эей ему приходилось все время молчать, то теперь, наоборот, он говорил не переставая. И не только для того, чтобы выведать все, что Ян знает про время, а просто потому, что его правда слушали. И ему самому правда было интересно. Еще ему было жаль старика – он чувствовал, что тот чего-то недоговаривает, но как его разговорить – не понимал.
– Больше всего меня мучает вопрос: был ли я плохим человеком? – произнес, поморщившись, старик, когда они остались с Антоном наедине. Смотреть на Антона он избегал, изучал свои сморщенные руки.
– Вы знаете… – Антон задумался. – Мне кажется, никто не просыпается однажды утром с мыслью «А стану-ка я плохим человеком. Или вором. Или даже убийцей». Все получается само собой. Не знаю, это ли вы хотели услышать, но я думаю примерно так. Все относительно.
– А по тебе и не скажешь, что тебе пятнадцать лет, – улыбнулся Ян.
– Так по мне и не видно, что мне пятнадцать.
– Что есть, то есть, твоя правда.
Антон заметил, что после этого разговора Ян повеселел. Он даже дал Антону почитать свои рукописи. После прочтения той злополучной огрызочной сказки про хранителей времени Антон опасался, что все остальные произведения Яна так же беспомощно бесталанны. Но оказалось, что нет.
Природа оживала, вместе с ней оживал и Антон. Впервые за все время скитаний он чувствовал себя почти нормально. Если бы не Женя…
У него с Женей случилась очень неприятная ссора, такая же крупная, как под прошлый Новый год, когда он думал, что потерял ее навсегда.
Причем Антон искренне не понимал, почему Женя его не понимает. Дело в том, что Женя (Антону казалось, что не без помощи Стаса) узнала о его переписке с сестрой. И вроде даже сначала обрадовалась – как он это все ловко придумал, что хоть как-то, пусть и таким кривым способом, поддерживает связь с родными. И тут же захотела проделать этот же номер сама – написать своей маме под каким-нибудь выдуманным именем.
Антон категорически запретил ей это делать. Женя заартачилась – как он может вообще что-то ей запрещать?
Если она не понимает, почему нельзя писать маме, значит, ей действительно надо что-то запрещать, а что-то разрешать, взорвался Антон.
Все его нутро кипело от ярости. Неужели Женя не осознает таких очевидных вещей – как тяжело сейчас приходится не только самой Жене, но и ее маме? Маме, у которой Женя была одна на свете. Маме, которая, скорее всего, Женю уже похоронила и до сих пор оплакивает. И будет оплакивать еще долго, всю жизнь, если они что-то не придумают.
Но Женя его и слушать не хотела. У нее вообще в последнее время появилась странная глухота ко всему, что было важно для Антона и – как ему казалось – для них обоих.
Он попытался взять себя в руки. Подышал. Как мог, постарался смягчить голос, но тон все равно получился резким.
– Жень. Поверь мне, пожалуйста. Это. Очень. Больно. Это неимоверно, невыносимо больно – общаться с Лизой и не иметь возможности написать ей ни слова правды. Узнавать от нее крохи информации о маме и дяде Сереже. О том, как они страдают. Я ни за что не допущу, чтобы ты пережила подобное.
Женя возмутилась: с какой стати он решил, что у него есть полномочия что-то там допускать или не допускать?
А потом они просто перестали разговаривать, и каждый остался при своем мнении. Но ведь именно мнение Антона было правильным! Это же очевидно.
Стас последовал примеру Жени и тоже перестал общаться с Антоном. Тут у Антона возражений не было, потому что любой, даже самый короткий, разговор на самые нейтральные темы давался им очень нелегко. Как будто между Стасом и Антоном лежал тяжелый, непроходимый бурелом, как на заброшенных участках в деревне.
* * *
Стас вообще ушел побродить по той самой заброшенной деревне в гордом одиночестве, что было совсем на него не похоже. Обычно он избегал и уединения, и подобных жутковатых мест.
Но ему надо было подумать. И понять – принимать или не принимать одно трудное решение. И вроде бы сейчас представился наконец случай, но выбор давался мучительно тяжело.
Стас решил разложить все по полочкам с самого начала. Чем больше он раскладывал – тем быстрее шагал. Это тогда, ранней весной, единственная улица деревни была одним сплошным месивом из глины, земли и грязи. А сейчас, в разгар лета, глина сухая, в трещинках, и, если наступить на эти корочки, поднимается легкая голубая пыль.
Они торчали здесь уже очень долго, а толком ничего не происходило. Ну узнали они кое-что от Яна, но разве им это хоть в чем-то помогло? Сколько еще продлится их отсидка? Он уже сто раз позвонил маме и даже взял в университете академический отпуск, но к чему это все в итоге приведет? К тому, что Стас шаг за шагом потеряет все, подобно Антону и Жене? И ох уж этот Антон… крайне неприятный тип. А Женя так его расхваливала, была о нем такого высокого мнения. Ага, и о нем, и о его сомнительных умственных способностях.
Логичнее всего поступить так, как им сразу посоветовал старик, – просто ничего не делать, ни в коем случае не жать больше на кнопки и спокойно дождаться того момента, когда Жене (ну и Антону, ладно) можно будет, как это сказал старик, «легализоваться». Вернуться домой, к нормальной жизни. Подумать о будущем.
И «пережидать», по мнению Стаса, следовало дома, в столице. Он был уверен, что мама его в этом поддержит. Поможет Жене всем, чем только сможет. А Стас вернется к прежней жизни. Он вообще почему-то даже как-то неожиданно для него самого больше всего скучал по своему старенькому, еще от дедушки доставшемуся паяльнику. Сколько микросхем он реанимировал при помощи этого верного друга…
Ян Женю пугал (вернее, пугал не сам он, а его возраст), а Стасу просто не нравился – каким же надо быть идиотом, чтобы так бездарно распорядиться полученным даром.
Сколько бы Антон ни твердил, что жизнь в доме старика идет им на пользу, у того
