Одиночка - Маргарита Ронжина

Ознакомительная версия. Доступно 10 страниц из 64

и нужно быть, то «всемогущей повелительницей полезных и вкусных обедов для себя, детей и мужа, высококвалифицированным менеджером бытовых обязанностей, организатором стирки, мытья посуды и полов, аниматором на днях рождения, ответственным и прилежным, не опаздывающим и не берущим больничные работником. А после этого, ночью, каждый день – или по договоренности в пятницу и субботу – еще и искусной любовницей».

Улыбаться – можно. Уставать – нельзя. Хотя иногда можно, но лучше этого не показывать. И лучше-таки не уставать. Да.

А у Саши иногда не было сил даже подмыться.

и от переживаний за ребенка это спасало хорошо

но работа? какая еще работа?

какие еще страдания от одиночества?

В поликлинике, сидя в очередях, несмотря на запись и электронные талончики, Саша искала одиночество а может, и боль, а может, Бога в глазах других.

Каким могло быть это одиночество в современном мире? Одиночество вдвоем, среди тарелок и кастрюль, одиночество среди, поверх полной загрузки бытом, облегченным, городским, но с непривычки изматывающим; одиночество повернутых друг к другу спин.

как в юности она тех спин боялась

Одиночество по обе стороны экрана, в джунглях и мегаполисе.

Одиночество некасания, доводящее до безумия.

О-о-одиночество из ящичка с фаллоимитаторами, которые исправно, механически дарили наслаждение каждую ночь.

все вокруг – одиночество любви без признаков настоящей близости

А было другое. Когда ты просто один. Такое одиночество считалось понятным. Естественным. Само собой – умному человеку – разумеющимся. И она не страдала нет, лишь думала все чаще но уже не могла делать вид, что все в порядке, что все нормально. Ее одиночество – не одиночество необщения. Ее одиночество, как у сотен миллионов женщин на земле. Телесное.

Она хотела кого-то рядом с собой.

Кого-то взрослого, кого-то, кого можно потрогать, кого-то, кто даст поддержку и жаркий секс.

Она хотела мужчину.

как будто два одиночества могли понять друг друга только потому, что у их душевной болезни одно название, как будто два одиночества противоположного пола могли создать что-то целое, полное, завершенное. но кто же тогда мог создать, если не, если не

Стыдно было признаться, что страшно хотелось секса. Секса, который начался бы со взглядов и продолжился поцелуями, которые перешли бы в то самое, да. Да. Да.

– Кто на МСЭ? – звонко крикнула медсестра, высунувшись из кабинета и поднимая вверх руку с бумажками.

Никто не отозвался. Несколько человек поглядывали друг на друга. Саша тоже отвлеклась от своих мыслей.

– Никого на комиссию, зачем-то принесли карточку, – это медсестра сообщила уже в кабинет, врачу, и хотела прикрыть дверь.

Саша поняла, что это о них, это им на комиссию, им на МСЭ, и вскочила.

– Мы тут.

– Так что вы оглохли, проходите скорее, вас и ждем, первый раз инвалидность оформляете? – заворчала медсестра.

Саша не ответила, медсестра говорила слишком громко. Зачем?

Когда они вышли из кабинета, люди в очереди будто испарились. На скамейке сидели два парня, один, в желтой шапке, держал телефон, другой в него смотрел. Раздался смех. Тот, с телефоном, поднял на Сашу голову и ободряюще улыбнулся. Она поторопилась уйти.

– Тебе нужна проектная работа, – посоветовала Инна, когда они говорили по телефону, – чтобы ты сама формировала график.

– Да. Я хочу учиться.

«Выбирай. Я дам тебе денег», – опять написал папа.

«Ты уже и так дал на ребенка, – возразила Саша, – и теперь я хочу сама».

Она вдруг вспоминала разговоры о каких-то родительских, взрослых «тяготах-работах», о которых вроде помнить была не должна, слишком маленькая была, слишком тугая, детская радость сочилась из нее тогда как из любого ребенка

«Труд – вот удел настоящего человека», – говорила праба, нарезая приготовленный не где-то, а в деревенской печи хлеб. Мама и папа кивали, они уже старались садиться подальше друг от друга.

– Так что прямо тебе скажу, Валера. – Голос у праба был зычный и строгий. – Берись за ум. Бросай бутылку. Иди хотя бы на завод, инженером. Грузчиком временно же, не по тебе…

– Пелагея Ефимовна… – мама пыталась перевести внимание на себя.

– У тебя семья. У тебя ребенок. Проблемы? Они у всех были. Ну связался с бандитами, а кто из молодых парней там не был. Если бы я каждый раз из-за проблем пить начинала, где бы вы были? Под забором уж давно померли все.

– Пелагея Ефимовна…

– Не лезь, Лена, к тебе свой разговор будет.

Сашина мама скривилась, но ничего не сказала. Папа молчал.

– Что, сказать нечего? И не говори. Хватит сопли на кулак наматывать. Вперед. Ишь нюни распустил. Совсем не узнаю. Где ответственность твоя? Думаете, не знаю, что я вам как заноза в заднице? Таких старух все терпят, чтобы наследство получить, а у меня и его-то нет. Знаю-знаю.

– Пелагея Ефимовна…

– Бабуль, да что ты говоришь!

– Ой, не надо. Думаете, я не вижу, куда все идет? Этот за ребенком ходит, в выходные пьет. Ты, Лена, молодец, но Сашку совсем не видишь, не заботишься, не готовишь. Вам семью сохранять надо. Валера, переставай пить, сказала, переставай.

– Все наладится, – тихо сказал папа.

Но праба лишь рукой на всех махнула. Положила Саше на тарелочку горячую лепешку, полила сверху малиновым вареньем. Прокряхтела что-то свое, дуя на чай в блюдце, разгрызая кусочек колотого сахара.

Праба чувствовала. Знала.

Но Саша, Саша так и не поняла, когда родители перестали любить друг друга. Быть друг с другом. Улыбаться, пересмеиваться, спать в одной кровати как родители подружек Ни тогда, ни сейчас не могла она назвать точную дату, когда родители стали одиноки вместе Мама так и не рассказала – считала ненужным, забыла или вытеснила из памяти все, что было связано с годами тяжелого труда и Сашиного взросления.

Поэтому все, что у нее было, – это воспоминания. Обрывочные, где-то пустые, где-то странно размытые, несфокусированные. Но это не казалось важным. Ведь она не составляла из них стройную картину, а собирала впечатления. Прошлое было.

Она слышала.

когда голыми босыми ступнями подкрадывалась, как воришка, замирая, закусывая кулачок, поджимая пальцы на ногах

Крики, перешептывания за дверью.

Мама (горько): «Стыдно, опять денег нет на сапоги, только чтобы заплатить этим, Сашу одеть» и «Почему, ну почему ты во все это ввязался, так и будем жить всю жизнь. Они не прощают, они идут до конца, продавят». Папа молчал.

Саше три

Мама (нервно): «Я так устаю, я совсем не вижу своего ребенка, а ты лежишь, не можешь мне чаю налить». Папа: «Я тоже устаю, это же физическая работа, ты что, не понимаешь, это не твои побрякушки, платья, я руками работаю». Мама: «Хоть какая работа, не только на моей шее». Папа: вздох.

ей четыре года

Мама (громким шепотом): «Сделаешь мне массаж?» Папа: «Я устал, не сегодня». Мама: «Вот всегда так. И ты совсем перестал тут было неразборчиво, и Саша заменила на свое покупать мне лакомку, у нас не получается есть ее вместе, и я уже не хочу ничего». Папа: долгий вздох.

ей пять

Мама (сурово): «Да, именно это и собираюсь сделать, ну а что ты хочешь, я в командировках, только-только расплатились за твои ошибки, я больше ребенка не потяну, мне не нужно». Папа: что-то неразборчиво про любовь к детям. Мама (зло): «Ну-ну, поэтому ты покупаешь лакомку кому-то другому раз мне достается раз в год, и то, вот какие проблемы. У меня проблемы, не у тебя же, тут у вас, мужиков, все просто».

ей теперь шесть

В Сашины семь они совсем не говорили за дверью. Мамы почти не было дома, а папа уволился, чтобы найти что-то поинтереснее, организовать бизнес. И уехал.

В восемь – красивая подруга папы пришла знакомиться с «самой милой девочкой на свете». И Саша подумала и тогда, и сейчас, что, наверное, это было нормально.

Мама любила Сашу.

Папа любил Сашу.

Но мама с папой уже не любили друг друга. И никогда больше не были вместе.

Думали ли родители при каждом разговоре в старом, деревенском, почерневшем от воспоминаний доме, что Пелагея скоро умрет? Жалели ее или старость некрасивая шамкающая шаркающая брюзгливая старость против сочной молодости не давала пощады никому, даже

Ознакомительная версия. Доступно 10 страниц из 64