Где начинается Европа - Тавада Ёко

так как в этом городе даже овощные и рыбные лавки отделены дверями от жизни улицы. Я уставилась на серебристый отросток дверной ручки, пробивший гладкую белую поверхность. Наверняка она такая холодная на ощупь, что тепло руки покажется мне неприятным. Ручка выскользнет из вспотевшей ладони, не желая поддаваться. Ассистентка доктора Меттингера, наблюдавшая за мной из-за стойки, крикнула, что кабинетом я не ошиблась. Меня, собственно, не волновало, ошиблась я или пришла, куда нужно.

– Войдите, – скомандовал доктор Меттингер.

Ноги механически зашагали, как у робота. Я не страдала от того, что в этом городе называют боязнью пространства. Меня тревожила не замкнутость комнаты, а странная тишина внутри. В отличие от подземного перехода, где я наткнулась на блошиный рынок, здесь не было ни шума, ни голосов, ни посторонних предметов. Никаких следов пребывания пациентов, которых принимали в кабинете ранее. Поскольку я глазела по сторонам, доктор Меттингер убрал протянутую правую руку.

– Присаживайтесь, госпожа…

Он запнулся и сел за письменный стол, чтобы отыскать больничный лист с моей фамилией. Пока он пытался ее произнести, я прикидывала, куда поставить стул. Не хотелось сидеть слишком близко к доктору Меттингеру, поэтому я немного передвинула стул вправо, чтобы расположиться по диагонали. Я уставилась на белый халат – так же пристально я смотрю на чистый лист, когда принимаюсь за письмо. Сообщила о боли в ухе. Хотелось добавить, что ощущения такие, как если бы там металась блоха, но вместо этого вырвалось:

– У меня в ухе застряла блошка.

– Что, простите? – испуганно переспросил доктор Меттингер.

На мгновение мышцы его лица как будто разучились удерживать куски плоти.

Доктор Меттингер толстяком не был, но теперь плоть его казалась избыточной и бесполезной. Что же его так напугало? Может, я нечетко проговорила звук «л» в слове «блошка», и доктору послышался «р»[40]. Язык украдкой скользнул по твердому нёбу, желая удостовериться, что прозвучал действительно «л». Разницу между этими двумя звуками я улавливаю не ушами, а исключительно языком, потому что при взаимодействии с чужой речью осязание у меня развито сильнее, чем слух. Сомнение в правильности отпало, когда доктор переспросил, как мне пришло в голову, что в ухе поселилась блошка. Я ответила, что читала рассказ о чем-то подобном. Тогда он резко встал, подошел к окну и сдвинул вазу чуть влево, чтобы солнце падало прямо на стол.

– Извините, мне показалось, здесь темновато, хотя погода прелестная, – приветливо проговорил он, взяв толстую ручку.

По какой-то причине выражение «погода прелестная» вызывало неприязнь. Ручка забегала по листу, она была толще моего большого пальца, а серединка напоминала золотое кольцо.

– Как давно болит?

Я сказала, что прошлой ночью проснулась от жжения в левом ухе. На столе доктора Меттингера лежали три стопки бумаг, ослеплявших белизной. Буквы исчезали в ярком свете. Пока доктор Меттингер что-то записывал, я вспомнила сон: накануне ночью мне приснилось, что лист бумаги охватил огонь. Буквы сгорали одна за другой, не пострадали лишь те, у которых внутри было замкнутое пространство, – «O», «P», «D», «Q» и «R». Ни блоха, ни рынок мне не снились, я всё напутала и лишь сейчас поняла, что́ видела во сне на самом деле.

Доктор Меттингер предупредил, что нужно осмотреть ухо. При этом он осторожно вглядывался мне в глаза и что-то там искал. Понятия не имею, что.

– Хорошо, – нерешительно ответила я и повернулась боком, чтобы ему было лучше видно больное ухо.

– Откройте ухо, – произнес он строго и робко одновременно.

Я откинула волосы назад и задумалась о том, что мои уши всегда защищены волосами. Я не выходила на улицу с открытыми ушами. Как же всё-таки произошло, что мне в ухо вставили предмет, причинявший боль? Доктор Меттингер достал из ящика инструмент, похожий на подзорную трубу. Затем осмотрел ухо, затаив дыхание. Через мгновение он застонал, отложил трубку в сторону и произнес:

– Вы беременны.

Доктор побагровел. Думаю, он был в ярости. Какая-то незнакомка заявилась к нему вместо того, чтобы обратиться к гинекологу, и вынудила поставить диагноз вне его компетенции. Мне вспомнилось, что в этом городе многие специализировались на одной-единственной области и не желали иметь ничего общего с чем-то еще. Я так и не смогла объяснить доктору Меттингеру, почему пришла сюда, а не к гинекологу. Мы так долго молчали, что я обнаружила висевший у окна календарь. В нем были указаны все дни года, включая сегодняшний декабрьский, и ни в один из них я не могла забеременеть. Потребовалось время, чтобы это заметить. Вдруг календарь показался странным: даты распределялись таким образом, что каждый месяц выстраивался в квадрат. Уволившись из офиса, я перестала воспринимать месяцы по квадрату – они скорее напоминали мне луну, цикл, по которому живет мое тело. Меня больше не волновало, какой сейчас день – воскресенье или понедельник. Числам в календаре стоило бы выйти за рамки недель, выстроиться в круги и превратиться в луны.

– Пожалуйста, проверьте еще раз, точно ли я беременна; это исключено. Может, вы перепутали блоху с эмбрионом?

Доктор Меттингер взял инструмент и на этот раз еще глубже вставил его мне в ухо.

– Что там?

Я говорила строго, чтобы преодолеть неприятное чувство.

– Вижу театральную сцену, – по-детски ответил он.

– Выражайтесь точнее.

Он глубоко вздохнул и произнес:

– Вижу дом у гавани, офицера и несколько женщин.

Медсестра крикнула доктору из коридора о важном звонке, но он не расслышал.

– И как эти женщины выглядят? – продолжала расспрашивать я, хотя было уже не так любопытно: судя по всему, доктор заядлым театралом не был, и при упоминании женщин в его голове возникали скучные тривиальные образы.

Он продолжил более высоким голосом:

– На женщинах длинные одежды, из шелка… как там это называется… а, точно, кимоно. У одной в руке нож. Вот она пронзает свой живот, на белом шелке проступает алое пятно и становится всё больше и больше.

Я тяжело вздохнула и отодвинула его руку.

– Доктор Меттингер, это «Мадам Баттерфляй», придумали бы что-нибудь пооригинальнее.

Он покраснел, и губы его безмолвно шевелились, подыскивая слова. Я не стала ждать и ушла не попрощавшись.

III

Книга, которую я купила на блошином рынке, оказалась вовсе не книгой, а коробкой с четырьмя кассетами. Стоило догадаться по упаковке с буквами по кругу. Текст закольцовывается, а не читается слева направо. На обложке было написано: «Роман». Снизу, мелко и неразборчиво, – имя писательницы и название.

Я вставила первую кассету в магнитофон и нажала на кнопку. Роман читал женский голос. Через какое-то время я вдруг поняла, что нахожусь в гуще событий. Хотя сюжет меня ничуть не занимал,