Мой остров тишины - Пак Хэсу
Надев плотную рубашку, я закинула за спину корзину, стоявшую в сарае, и впервые за долгое время отправилась в путь. В ближайшие дни я собиралась заняться дровами. Для этого сначала нужно было подняться на вершину острова и посмотреть, где именно стоит рубить. С тех пор как я приехала на остров в июле, дрова я добывала, лишь собирая сосновые иголки да распиливая деревья, поваленные давным-давно. Теперь пришло время взяться за пилу по-настоящему.
Я верю, что лес — это единый живой организм. Мысль о том, что деревья пускают корни и на самых кончиках этих корней переговариваются друг с другом, кажется мне вполне правдоподобной. Важно, о чем именно они говорят, — наверное, чаще всего о собственной жизни. То, что лесные духи до сих пор не подали мне никакого знака, возможно, объясняется просто: я еще ничего как следует не пилила.
Поэтому решиться срубить живое дерево было нелегко. Но недавно, ворочаясь в постели, я вдруг нашла выход. Это была… стрижка. «Стрижка?» — сначала я сама усомнилась, подходит ли это слово, но сколько ни искала другого, точнее не придумала.
Стричь дерево — значит не пилить ствол, а обрезать ветви. Точнее, не мелкие сучки, а те крупные ветви, что слишком сильно вытянулись по сравнению с другими или поникли.
С тех пор как поселилась на острове, каждый раз, входя в лес, я слегка кланялась и докладывала о своих планах — не знаю, кому именно, просто в пространство. «Сегодня я соберу мешок сосновых иголок. Надеюсь на ваше понимание». «Здравствуйте, сегодня я просто осмотрю огород и вернусь». Может быть, лесные духи и вправду сложили обо мне неплохое впечатление после таких подробных отчетов. Я хотела жить с ними в мире. Не валить деревья, а лишь аккуратно поправлять их ветви — для меня это был лучший выход.
Несколько дней назад, сидя на западных скалах и раздумывая, что делать с дровами, я вдруг обернулась посмотреть на остров целиком — и увидела, что повсюду вытянулись и торчат во все стороны переросшие за тысячи лет ветви. Если срезать хотя бы их, этого вполне хватит, чтобы пережить зиму. Похоже, ближайшие месяц-два мне придется заниматься только этим. Будь я великаном, взяла бы огромные ножницы и, как парикмахер, аккуратно подстригла бы весь остров…
За этими фантазиями я добралась до места. Передо мной стояло дерево, которое с западных скал показалось мне самым неопрятным. Пока большинство сосен росло, обходя камни и образуя плотные группы, несколько деревьев вытянулись выше скал — и самые высокие их ветви сразу бросились мне в глаза.
Это была крепкая сосна с мощным стволом. Она росла на солнечном месте: основание было особенно толстым, а само дерево — выше соседних. Я решила срезать ветку, которая росла примерно на уровне моего плеча. Протянув руку, я коснулась коры и погладила ее. Неужели она всегда была такой шершавой и твердой? Каждый раз, прикасаясь к соснам, я поражалась их мощи.
Под деревом плотным слоем лежала хвоя. Я раздвинула ее ногами, расчищая место, куда поставить стопу, и из глубины поднялся удивительно чистый, прозрачный аромат. Это дерево столько лет жило здесь, не растратив своего аромата, — удивительно. От этой мысли сосна вдруг показалась мне особенно достойной уважения. Впрочем, уважение уважением, но нельзя так долго не стричься, нужно приводить себя в порядок. Я придала лицу суровое выражение и взялась за пилу.
Половина работы при пилении — это бесконечное движение рук вверх и вниз. А другая половина, как ни странно, — вдыхание запаха дерева. Я решила считать это подарком, которым сосна благодарит меня за то, что я привожу в порядок ее внешний вид. И правда: срезав первую ветвь и отступив на несколько шагов, я увидела, что дерево стало выглядеть куда аккуратнее. У меня невольно вырвался возглас:
— Да вы великолепны!
И раз уж начала, обратилась к дереву, как настоящий парикмахер к своему клиенту:
— Теперь я подрежу ветки, которые торчат как бакенбарды.
Пока я, неуклюже изображая парикмахера, пилила ветви, деревья, должно быть, оживленно обменивались мнениями. Что-то они передавали друг другу глубоко под землей, через корни, а что-то — через аромат на кончиках ветвей. Похоже, «стрижка» им понравилась: в морском ветре отчетливо чувствовался свежий сосновый запах.
Дров, которые я унесла тогда на спине, хватило всего на четыре дня. По плану нужно было заготовить раза в три больше, но вместо этого я лишь ясно увидела предел своих сил. Эти твердые, упрямые сосны позволили мне взять лишь несколько ветвей. Значит, если я хочу без тревоги дожить до весны, придется выходить сюда каждый день и делать хотя бы столько же целый месяц.
Солнце приблизилось к горизонту. Поужинав, я спустилась к берегу и снова окинула взглядом весь остров. Подсвеченный красноватым ореолом, он словно обнажил свою голову. Я переводила взгляд с южного леса на северный, прикидывая, где и что буду подрезать дальше. И в самом конце решила: торчащую, упрямо вытянувшуюся сосну на самом северном краю трогать не стану. Слишком уж аккуратность не к лицу нашему острову. Хочется оставить акцентную деталь — как небрежную прядь волос.
Письмо от мамы
«Сейчас сезон зеленого лука. Где бы ты ни была, если есть хоть маленький горшок — воткни туда лук. Пусть понемногу растет, чтобы в любой момент сделать из него приправу — на один прием пищи хватит».
От мамы пришло письмо. Я забрала у причала узелок с салатами, вернулась в дом и, разбирая его, обнаружила незнакомый конверт. Мы не связывались почти полгода, но письмо было написано так спокойно, будто мы разговаривали буквально вчера. Я с облегчением улыбнулась и тут же вспомнила зеленый лук, который растет у меня на грядке. «Да я как раз так и делаю. Чья я дочь, по-твоему?» — пробормотала я про себя, отложила письмо и сразу же отправилась за дом, к лесу, заготавливать дрова. На пейзаж я почти не обращала внимания — все время думала только о письме. Чтобы написать маме ответ, нужно сначала все хорошенько обдумать.
Мама до сих пор не знает, что я на этом острове. Я ей не сказала — значит, и узнать она
