Уроки греческого - Ган Хан
– Даже не знаю, как вас отблагодарить.
Он часто умолкает, будто ему трудно поддерживать разговор одному.
– В академии не знают, что у меня настолько плохое зрение. Мне казалось, что это никому не нужная информация, так что никому не рассказывал. Поэтому… – Он резко умолк.
Она из окна разглядывает телеграфные столбы в темноте. Плотно спутанные черные провода в тишине хранят в себе высоковольтный электрический ток. Он хотел попросить ее никому об этом не говорить, но вовремя понял, что это была бы бессмысленная просьба.
– С очками, в принципе, никаких проблем у меня не было. Но теперь…
Она почувствовала, как его молчание и пение насекомых смешиваются в еле ощутимый кривой ритм. Этот незаметный звук, словно кто-то неумело подбирает высокие ноты на струнах, запоздало накладывается на его голос. Когда снова резко воцаряется тишина, первым слышится этот незаметный звук бренчащих высоких нот струнных инструментов.
* * *
– Когда я впервые узнал, что в будущем у меня сильно ухудшится зрение, я спросил у матери, почернеет ли тогда все. Хотя вопрос этот мне нужно было задавать отцу… Потому что проблемы со зрением были у отца, дедушки и прадедушки. Но отец был человеком бездушным. А мать всегда старалась говорить даже больше, чем нужно.
Она задержала дыхание и медленно выдохнула. В голове всплыло воспоминание лица матери в последние моменты ее жизни. В свои последние тринадцать часов она медленно дышала с приоткрытыми глазами и ртом. В это время к ней мчался брат с женой – около десяти лет назад они переехали в Аргентину – через Тихий океан, с пересадкой в Лос-Анджелесе. Она постоянно, без устали что-то шептала матери на ухо. Хоть и казалось, что та потеряла сознание, но единственным функционирующим чувством у нее был слух. Поэтому она по совету хосписа рассказывала матери все подряд.
Ей не приходилось выбирать, что именно рассказывать. Детство, лето, полдень, четыре человека плескаются в воде. Двор традиционного корейского дома, залитый тонким слоем цемента. Из шланга хлещет прозрачная струя воды. Папа и брат второпях наливают воду в ведра. Семилетняя, она кричит и бегает – вся промокшая с головы до пят. И мать, словно вдруг помолодевшая на двадцать лет и смеющаяся во весь голос, весело резвится и обливает своих детей с мужем водой.
Смочив темные губы матери влажным полотенцем, она приставила к своим иссохшим губам бутылку воды, сделала глоток и снова зашептала ей на ухо. Когда казалось, что больше она продолжать не может, то начинала шептать быстрее. А когда она-таки остановилась, это произошло. Что-то, словно птичка, вдруг покинуло тело матери, и это тело перестало принадлежать ей. «Мама, где ты?..» – пробормотала она в остолбенении, не в силах даже подумать о том, чтобы закрыть ее веки.
– Тогда мать ответила, что окружающий мир не почернеет; что будет и темно, и светло. Что все просто станет размытым. Я примерно понимал, о чем она говорит. Уже тогда мой левый глаз плохо видел, и когда я закрывал правый, все становилось размытым. Услышавшая это сестренка побежала на кухню. Она нашла полупрозрачный пластиковый пакет и приставила его к своим глазам: «Та-ак, вот это – диван, а это – книжная полка! Это белый цвет, а это – оранжевый. Даже с пакетом на голове все видно!» Вырвав из руки удивляющейся дочки пластиковый пакет, мать грозно на нее посмотрела.
Он наклонил бутылку к губам и выпил воды. Она заметила в его лице признаки извинений. Ему было приятно вспоминать родных. Его грубое и темное лицо смягчилось и слегка засветилось.
– Мать была страшным человеком. Она никогда не прощала никому издевок над моим зрением. Но мне очень повезло, что тогда у меня была сестренка. Ведь тогда она поняла, что скорое будущее отца и мое далекое будущее были не такими уж и страшными. А мать, когда дело касалось этой проблемы, была очень серьезной.
Она незаметно стала прислушиваться к нему и вскоре поняла, что внутри преподавателя живет что-то наподобие птички и что это теплое чувство вызывает у нее боль.
* * *
– Вы слушаете? – спросил он обеспокоенно, с перевязанной правой рукой и с наполовину пустой бутылкой воды в левой. Он вытянул руку и поставил бутылку на стол рядом с кроватью. – Вам еще не нужно идти? Ваши родные, наверное, уже волнуются.
Ее лицо помрачнело. Она вспомнила, как в детстве играла в прятки с двоюродными братьями и сестрами. Это было в родной деревне отца, в доме его младшего брата. Старшие дети завязывали ей глаза полотенцем и прятались. Когда ей казалось, что она что-то услышала, она тянула в эту сторону руки, и кто-то, не сдержавшись, начинал тихо хихикать. Поводив какое-то время руками в воздухе, она в итоге расстроилась и просто встала на месте. Когда сама сняла полотенце и осмотрела все открытые комнаты, поняла, что все выбежали наружу.
– Вы слышите?
Его лицо тоже слегка потемнело. Теплая птичка внутри него скукожилась и спряталась. Немного поколебавшись, она подала ему знак, слегка подергав ногой и коленом. Бутылку воды положила на стул.
* * *
Он не решался продолжить разговор. Посмотрел в сторону ее лица, которого не было видно.
– Когда я приехал в Сеул, оставив мать и сестренку в Германии, то взял билет в один конец. Я подумывал о том, чтобы взять билет туда-обратно с открытой датой возвращения, но почему-то мне не хотелось этого делать. – Чуть высунув язык, он смочил губы. Между предложениями он делал перерывы. Словно человек, пишущий в темноте и изо всех сил старающийся ровно разграничивать строки, чтобы они не пересекались. – Самолет полетел на восток… На восток на крыльях западного ветра. Смотря в окно, я каждый раз испытывал чувство, словно нас несет какая-то громадная стрела. И будто эта стрела целилась не в мишень, а за ее пределы – и со всей силы.
Она снова медленно и аккуратно подвигала ногой, подавая знак.
– Половина пассажиров была немцами, а другая половина – корейцы, но среди бортпроводников была только одна девушка-кореянка, и она спросила меня: «Что желаете из напитков?» Я засмеялся. Потому что теперь, начиная с этого самолета, я больше не был кем-то, кто отличался от других. – Он взял бутылку и промочил губы. – Когда я впервые приехал жить во Франкфурт – как иностранец, – мать переживала
