До встречи на Венере - Виктория Винуэса
Мия
Я сижу, оперевшись на рюкзак Кайла, и наблюдаю за тем, как он скрывается за дверями магазина. Он действительно собирается сделать то, о чем говорил? Если ему так уж нужно воспользоваться кредиткой отца, мог бы и себе что-нибудь купить. Бессмыслица какая-то происходит. Это, наверное, полный бред, но у меня такое чувство, что мы оказались возле этого магазина не случайно. Кайл врет как дышит, но и я не промах: я до сих пор так и не сказала ему, что именно Ноа должен был стать моим напарником в этом путешествии. Лучше на этой мысли не сосредоточиваться. Если я начну это обдумывать как следует, то не смогу остановиться. Тем более что я ― и уже очень скоро, ― может быть, встречусь с матерью. Само это событие с лихвой перекроет мою допустимую норму эмоций на сегодня.
Чтобы отвлечься от своих мыслей, смотрю на выставленные в витрине образы, и это заставляет меня улыбнуться. Очень, очень красивая и стильная одежда! Как будто специально для меня подобранная.
Я выпрямляюсь и случайно опрокидываю рюкзак Кайла. Он с коричневыми кожаными лямками и множеством карманов. Его содержимое вываливается на сиденье водителя. Упс.
Я быстро собираю рассыпавшиеся вещи: пачка очень вредной жвачки, солнцезащитные очки, коробка с карандашами, два ластика, точилка для карандашей, синяя бейсболка, кожаный бумажник и зарядка для мобильника. На полу, между педалями газа и тормоза, обнаруживаю книгу и скетчбук.
Поднимаю книгу. На ее потертой кожаной обложке золотом вытиснен заголовок: «Рабиндранат Тагор. Поэмы». Провожу пальцами по мягкой коже, подношу книгу к носу. Уютом и стариной ― вот чем она пахнет. Открываю. Некоторые из стихотворений на пожелтевших страницах подчеркнуты. Одно из них цепляет мой взгляд.
Не храни в своем сердце свою тайну, мой друг,
Одному мне поведай, когда спит все вокруг.
Ты так мило смеялась, ― ныне тихо шепни:
Пусть лишь сердце расслышит, но не уши мои[9].
Эти буквы складываются в нечто большее, чем просто слова, а значение фраз ― глубже, чем логическая сумма всех входящих в них слов. Будто нечто, даже более полное смыслов, чем имеется в языке, обратилось ко мне напрямую. Я, похоже, поторопилась и судила Кайла «по одежке». Мне и в голову не могло прийти, что он увлекается поэзией такого рода. Я перечитываю стихотворение. Понимаю, что именно этого я и хочу: чтобы Кайл открылся мне и поделился тайнами своего разбитого сердца.
Бросаю взгляд в сторону магазина ― Кайл пока не появился на горизонте. Кладу книгу в рюкзак и беру скетчбук. Такие блокноты для набросков мы использовали в третьем классе. Упавший скетчбук раскрылся на последнем рисунке Кайла. На нем эльфийка, изображенная со спины. Она в джинсах, выше пояса обнажена, волосы собраны в хвостик. Внимательное изучение рисунка наводит меня на мысль, что это я. Руку дала бы на отсечение, что нарисована именно я, но это абсолютно исключено. Боже, я не должна этого делать. Сердце стучит как бешеное.
Несмотря на все угрызения совести, продолжаю листать скетчбук. Рисунки Кайла великолепны ― депрессивные или жизнерадостно-игривые, но все они просто потрясающие. В них есть нечто большее, чем линии и формы. В каждом дереве, скале и здании чувствуется единый стиль. Рисунки полны глубокой тоски, полны тайн, которые жаждут быть раскрытыми. Я еще раз смотрю на изображение девушки, и мне хочется стать ею.
Мой пульс вдруг учащается, как будто я чувствую опасность. Возможно, опасность влюбиться в ту сторону души Кайла, которую я внезапно открываю для себя. Какой-то силуэт заслоняет пассажирское окно, пугая меня до полусмерти, и я понимаю, что это опасность совсем другого рода.
– Ой! ― невольно вскрикиваю я.
С тротуара на меня пристально смотрит женщина в темно-синей форме. О боже, надеюсь, испанская полиция не наказывает за просмотр чужих скетчбуков. В любом случае она застигла меня прямо на месте преступления. Она жестом показывает, чтобы я опустила стекло в окне. Повинуюсь без возражений.
– Está en una zona regulada[10], ― говорит она.
– Извините, но… ― перехожу на испанский, которым, надо признаться, владею паршиво: ― No hablo español[11].
Целый год я учила испанский при помощи всего, что смогла найти в интернете. И в итоге могу сказать по-испански всего три фразы: «я не говорю по-испански», «muchas gracias»[12] и «de nada»[13]. Не только в сердце у меня, как выяснилось, имеются неисправимые генетические дефекты, в языке ―тоже.
Женщина указывает на парковочный счетчик в нескольких метрах дальше и потирает большой и указательный пальцы.
– О, конечно, извините, ― облегченно вздыхаю я. ― Моя оплошность! Мы не взяли парковочный талон ― в этом дело?
Офицер кивает, чуть улыбнувшись в ответ, и направляется к следующей машине, но продолжает краем глаза наблюдать за мной. Быстро засовываю скетчбук обратно в рюкзак и отряхиваю руки, как будто это уничтожит доказательства моего преступления. Беру кошелек и вылезаю из фургона. Офицер провожает меня взглядом до тех пор, пока я не начинаю пихать монетки в парковочный счетчик. «А ведь это может быть она, моя мама», – думаю я, и у меня по спине пробегает холодок.
Пока счетчик печатает парковочный талон, я смотрю на других женщин вокруг. Улица, на которой мы остановились, не какой-то тихий тупик ― наоборот, она полна людей, спешащих по своим делам. Каждая из проходящих мимо женщин теоретически может быть моей матерью. Сильный толчок в груди сообщает мне, что пора прекратить подобные размышления. Доктор Брунер, детский психолог из мемориальной больницы Джека Хьюстона, говорил, что если размышлять слишком много, это вызывает тревогу, а тревога смертельна для слабого сердца. Он советовал в такие моменты выбрасывать из головы все мысли, превращать свой разум в чистый холст. Я знаю, что он прав, но у меня в голове все время бурлят самые разные мысли.
Пишу Кайлу на парковочном талоне, что вернусь через несколько минут, и кладу бумажку на приборную панель. Забрасываю на плечо камеру и ныряю в толпу людей на улице.
Впервые за всю свою жизнь я чувствую себя абсолютно свободной ― удивительно, но ощущения совсем не такие, как я представляла себе. Вместо счастья, даже экстаза, я чувствую себя отстраненно и не в своей тарелке. Я вспоминаю, что не смогу наслаждаться этой свободой долго, и грусть начинает
