Бык - Олег Владимирович Кашин
— Спасибо я тебе и сейчас сказать могу, — взгляд президента стал вдруг задумчивым. — Так ты говоришь, пятьдесят миллионов сможешь достать? Кредит международного лепешечного фонда, да? Ну договорились тогда, а картины я обещаю тебе не трогать, ты мудрый, ты в этом лучше меня разбираешься.
Старик сунул ноги в туфли — договорились, да, а мне на базар пора.
Глава 47
Разрисованный полевыми цветами рельсобус остановился на Торфопродукте, на пустой перрон шагнул длинноволосый тинейджер с серьгой, торчащей из-под огромных наушников. Покрутил головой, отца на перроне нет, еще раз огляделся, вытащил телефон. В трубке сразу дали отбой, но в окне станционной кофейни показался Лысенко — по гражданке, немного нелепый в этом худи, и сын поморщился — бумеры, что с них взять.
— Давай, сынок, пока кофейку, не спешим же, — генерал обнимал сына, тот чуть съеживался, стесняясь, потом снял наушники:
— Ну пап, у меня еще дела в городе, давай без кофе.
— Я с собой тогда, прости, похмелье, вчера надрался с одним полицейским, мировой мужик.
— Ты еще и мусорнулся, значит, — сын неуверенно засмеялся. Отец потрепал его по длинным волосам, подхватил картонный стаканчик, отпил.
— Полицию нашу уважаем, прошло время ментов, да и повод был, ты знаешь.
— Поминали, — кивнул сын.
— И с тобой сейчас помянем, пошли, — из кофейни вышли на стоянку такси, стояла одна свободная машина, Лысенко нагнулся к водителю — до часовни, подождать и обратно, — таксист ответил жестом — мол, все по счетчику. Поехали.
Узкая асфальтированная дорога петляла среди деревьев, лес шумел как будто торжественно, и солнечный свет полосками то проникал в машину, то исчезал. Лысенко щурил глаза, молчали.
— Ждать-то долго? — дорога закончилась небольшой площадкой, рядом вытоптанный газон с тремя столами для пикников, зеленый информационный щит — на нем большими буквами «Деревня Голое, XVII век», несколько фотографий и картин.
— Да недолго, главное не бросай нас тут, — Лысенко вышел из машины, увлек за собой сына.
По газону прошли к часовне. Невысокая, серая — голый бетон, непривычно, но эффектно, — и позолоченный купол, надвратная икона Василия Великого.
— Помнишь же, приезжали сюда, когда ты маленький был, — генерал вздохнул, сжал плечо сына. — Дремучий лес был. Я бы сам не догадался, а Гаврилов был молодец мужик, и деньги нашел, и архитектора. Епископ освящал, народу было знаешь сколько. Могилу только не нашли, но, — обвел рукой опушку, — все равно где-то здесь твой прадед и похоронен, я чувствую.
— А Гаврилова же этого во Франции убили? — сын тоже покрутил головой, как будто что-то хотел найти.
— Зарезали, да, мигранты. Погибает Европа, конечно, слов нет. Полиция, говорят, даже искать не пыталась, говорят, дохлый номер, они там все с ножами, и своих не выдают.
— А почему зарезал, ограбление?
— Да просто нравится им резать, да и все. Ребенок маленький остался, жена директор музея, вы ж ходили с классом — там наш «Бык» и висит.
— «Быка» помню, да, — сын кивнул. — У нас на кампусе с ним мурал сделали, ты не видел? Во всю стену, пять этажей. Но вообще, папа, а что такого в этом быке? Я смотрю, меня тоже завораживает, а почему — понять не могу.
— Так это ж просто, — генерал усмехнулся. — Бык — это евангелист Лука, он олицетворяет жертвенность, служение, силу и терпение. Наши армейские качества, а если совсем по-простому — нам в образе быка сам Бог явился, потому и завораживает.
— Не, бык крутой, да, — сын, кажется, с ним не согласился, но как вообще на такие темы спорить?
— Ты-то сказал им, кем художнику приходишься? — сын в ответ поморщился, ясно, стесняется. — Да и правильно, чего афишировать. Это одно время было модно искать потомков Пушкина там или Достоевского, помню, в Венеции племянница Пастернака отыскалась, в Бельгии внучка Чкалова. Как будто это имеет значение, кто кого родил. Пушкин общий предок, и Чкалов общий, и Лысенко тоже общий, — подумал, уточнил: Общий, но наш — особенно.
Зашли в часовню, взяли по свечке, зажгли. Упокой Господи.
Глава 48
Звонили из приемной президента — глава государства хотел бы побеседовать, выразить соболезнования, выяснить, в чем она нуждается. Хотела сказать, что не готова к встрече, надо прийти в себя, но то ли неловко отказывать президенту, то ли просто чтобы выдернуть себя из домашнего заточения, ответила — да, конечно, скажите, когда подъехать. Накрасилась, оделась, посмотрела в зеркало — годится. Ребенка взяла с собой, поехала.
В машине играло:
Да, мы аутсайдеры,
Да, мы аутсайдеры,
Да, мы аутсайдеры,
А вы короли.
Сама не заметила, как стала подпевать. Голос злой, но это не удивляет. Злиться на весь мир у нее есть право, и никто ее такого права не лишит.
Да, мы аутсайдеры,
Да, мы аутсайдеры,
Песни наши ссаные
На х** не нужны.
Впервые в жизни припарковалась у крыльца «Зеленых кирпичиков», офицер охраны показал место и выставил рядом полосатый конус, увенчанный шариком со значком быка. Придержал ей дверь, улыбнулся, ничего не сказал.
Президент встречал на крыльце, протянул для пожатия руку, но увидел ребенка, коснулся его ножки, смущенно улыбнулся. Выглядел задумчиво, грустно, и Валентина вдруг подумала, что не представляет, как ей вернуться в ту жизнь, которая уже маячит где-то на горизонте — каждый день на работу, потом забирать Петечку у мамы, вечером стрим Кашина с бокалом вина, и все как раньше, только без Игоря. Сейчас она еще была между двумя жизнями — той, которая закончилась на французской трассе, и той, в которую надо будет вернуться, а есть ведь еще кое-что, что надо успеть, иначе она никогда не простит — уже себя саму.
— Так как вы считаете, Валентина Ярославовна? — повторил президент. Они уже сидели в его кабинете, и она растерянно улыбнулась — ладно не услышала его вопроса, но ведь и не заметила даже, как они прошли в кабинет, настолько ушла в себя.
— Что, простите? — она улыбнулась ему робко, действительно, не хочется выглядеть сумасшедшей; как говорится — вам мало того, что вы вдова?
— Я говорю, не будете ли вы возражать, если именем Игоря Гаврилова мы назовем улицу Пролетарскую? — повторил
