Бык - Олег Владимирович Кашин
— Я на тебя зря бросаюсь, — виновато пробормотал он, не глядя на сестру. — Сам дурак — дали месяц на работу, а я все тянул, и дотянул до последнего. Знаешь же — нравится мне здесь у вас, вот отпустят путейцы и перееду, в тот же день перееду. — Улыбнулся: Но для этого надо, чтобы товарищ Сухов завтра получил картину к третьей годовщине. Понимаешь? Ответственная работа, Ильичу послать хотят.
— Нужны Ильичу твои художества, — сестра повозила тряпкой по клеенчатому столу, подняла на него глаза — корова коровой, дура.
— Погоди, — он схватил сестру за руку. — Посмотри на меня так еще раз. Да не так же, Господи, вот снизу, исподлобья, набычься, ну. Как же я тебя люблю, сестренка моя родная, — он вскочил и закружил ее по комнате, сестра взвизгнула, потом смеясь выскочила из комнаты, а он бросился к столу.
Карандаш летал по бумажному обрывку. Эскиз готов, и можно рискнуть.
— Мне бы чаю еще, покрепче, — проорал он, просовываясь в комнату к сестре. — Работать буду до утра. Христа ради, не мешай.
Драгоценный холст расстелен на полу. Просил полтора на полтора, дали метр на метр двадцать, но ведь и красок не так много, и взять негде. Зажал зубами кисть, взглядом измерил полотно. Поехали, с Богом.
Утром в комнату постучали, и, не дождавшись ответа, вошел высокий, улыбчивый, небритый, белая гимнастерка и белая солдатская фуражка. Художник спал на полу, вошедший потянул его двумя пальцами за нос и засмеялся, услышав ответное фырканье.
— С добрым утром, милостивый государь, — строго поприветствовал его гость.
— Товарищ Сухов, — поморгал, потом распахнул глаза — все, проснулся. Но гость на него уже не смотрел.
— Это что же такое? Как будто бык, — недоуменно произнес Сухов.
— Так точно, бык. Мой, так сказать, опус магнум, прошу любить и жаловать, Ильич оценит.
Еще более недоуменный взгляд.
— Погоди, это на том самом холсте? Ты соображаешь вообще? Я поверить не могу. Холст испортил и, значит, картину не сделал.
Художник шагнул вплотную к нему.
—Я сделал картину. Такой картины ни у кого нет. Я горжусь этой картиной.
Сухов смутился:
— Нет, все-таки погоди. Тебя просили что? Аллегорическое изображение революции в подарок товарищу Ленину от бедноты Ташкента. А это что за подарок? Товарищ Ленин нас засмеет. И не тебя — меня, товарища Тюрякулова, товарища Рахимбаева, всех. Ты понимаешь, что натворил? Нет, Ленину это никто не отправит, а за холст с тебя спросим, уж поверь мне, спросим. Восток, конечно, дело тонкое, но не до такой же степени!
– Нужны Ильичу твои художества, – сестра повозила тряпкой по клеенчатому столу…
— Товарищ Сухов, — в голосе по-прежнему звенел энтузиазм, и даже громкие имена, названные гостем, никакого действия не возымели. — Смотрите, — он показал на разукрашенный цветными прямоугольниками правый рог. — Видите? Это мировая революция. Это и флаги, и цвета кож, и цвета культур — весь мир на этом роге. Сам бык — да, из испанской жизни, коррида, борьба, которая веками велась, подразумевая заранее известный результат, бык всегда погибал, но наша революция, наш пролетариат сломал этот порядок. Это русский бык на мировой корриде! Хвостом задевает солнце, он сам равен солнцу, он сам и есть революция — сильный, неукротимый, невероятный.
Описание, кажется, захватило и Сухова. Охрипшим голосом он спросил:
— Хорошо, а глаза?
Художник подумал о сестре. Спасибо ей!
— А глаза — это уже власть. У власти не бывает других глаз. Гипнотические, опасные, но это та опасность, которой ты сам идешь навстречу. Да что я вам объясняю — вы власть, я вас боюсь, но меня же и к вам тянет, понимаете?
Сухов совсем смутился. Не то чтобы его убедил монолог художника, но:
— Ильичу, конечно, мы это не отправим, — повторил он. — Но ничего страшного, мастерицы вышили золотую тюбетейку, пусть наш дорогой Ильич носит на своей гениальной голове подарок тружеников республики. А быка твоего — хорошо, пусть идет на республиканскую выставку. Народ посмотрит и оценит, ты же знаешь, народ обмануть нельзя. Как он скажет, так и будет.
— Я знаю, — выдохнул художник. — Но и без меня народ неполный.
— И без тебя, — улыбнулся Сухов.
Глава 44
— Со святыми упокой, Христе, душу раба твоего, — затянул епископ и поднял глаза навстречу толпе. Кафедральный Свято-Преображенский собор был набит до отказа. Лица, лица — вообще это и называется народ, именно в такие моменты его душа и проявляется. Не набор личностей, а именно единое народное тело с общим дыханием и сердцебиением, общим выражением лица, настроением. Но взгляд чуть в сторону — и два человека вне этого тела, вне всего. Стоят у гроба, смотрят на епископа.
Президента он знает, дружит с ним, и давно про него все понял — недавно назвал его душу золотой, прозвучало как лесть, но золото — это не такая и похвала, золоту в душе не место, золото это алчность, корысть, а с ними всегда рядом и жестокость вплоть до убийства, и хотя он сказал президенту, что отпустит любой грех, последнее слово всегда будет за Богом, а Бог не будет упражняться в этой софистике, «не убий» есть «не убий», остальное от лукавого — вообще все, даже война, как бы мы ни молились за наше воинство.
У гроба стоит убийца. Да, скорее невольный, не сумевший предусмотреть, что подмененная картина однажды заинтересует таких людей, которые за нее готовы погубить человека, но убийства ведь всегда с такого и начинаются, столкнул с горы камешек, а за ним и лавина. Нет, конечно, Бог простит его, но путь к этому прощению — о, тут епископ уже не как священник, а как человек с экстремальным опытом жизни в России, мог уверенно сказать, что путь к прощению будет страшным, и однажды президент Китежской республики не выдержит и попросит — да не прощай, не надо, дай только умереть спокойно.
Но это президент. А ее епископ Самсоний не понимал. Он насмотрелся в жизни на вдов, видел безутешных, но встречал и равнодушных, попадались и, как про них говорят, веселые, а тут — глаза не заплаканные, руки спокойно держит, черный брючный костюм,
