Бык - Олег Владимирович Кашин
— Так ли уж неправ был архитектор? — подмигнул Богородицкий и оба захохотали.
— Я действительно привык, — вздохнул художник. — Вот квадратики черные рисовать это да, им нравится. А когда душу русскую, сразу начинают — маловысокохудожественно.
Гость шагнул к стене, затянутой новым холстом. –
Русский гений, Боженькой поцелованный.
— В литературе, ты знаешь, все так же. Соберутся Гельманы да Шатровы, ну и пилят — я у них знаешь кто? Мужиковствующий. А на телевидение вообще хода нет. У Сталина был один Левитан, а теперь в Останкино целый табун левитаночек, и двигают только своих, русским вход воспрещен.
— Но мы-то знаем, что правда за нами, — Свешников наклонился и вытащил из стопки книг и журналов, лежавшей на полу, увесистый альбом. Смотри — «Красота, остановленная на лету», это ж надо. Мало им Малевича в Третьяковке, они в Узбекистане клад нашли, и смотри как двигают теперь, навязывают.
— Ну-ка ну-ка, — Богродицкий заинтересовался силуэтом быка на обложке. — Ты не поверишь, мне эту картинку один фарцовщик лет десять назад хотел подсунуть. Знакомый фарцовщик, я у него, — показал палец с перстнем, — этот червончик однажды даже купил, ну и по иконам, конечно, общие дела имели, он иконами промышлял. Посадили его, хотя должен бы выйти уже. Сейчас их время, торгашей.
— А что за бык? — Свешников тоже заинтересовался, рассматривал картину на обложке. — Мазня, конечно, — но сам вдруг почувствовал, что голос его звучит неуверенно. Вообще-то совсем не мазня, что-то есть в этом быке, берет за душу. Глаза? Два черных кружочка, ни зрачков, ни век, ни ресниц, но смотрят прямо в душу. У Свешникова это было самое слабое место — глаза. Прорисовывал радужку до мельчайших деталей, и сам видел — неживые получаются, не смотрят, не видят. Что ни делал — с глазами беда. Потому и перешел на огромные полотна наподобие фотоколлажей, тут-то можно объяснить, что искусство условно, даже если на холсте исторические личности. Поднял взгляд и загрустил — пустоглазый Гитлер смотрел на пустоглазого Ленина.
— А не знаю я. Написано Лысенко, но я кроме того академика никаких Лысенок не помню. Расстреляли при сталинизме, наверное, как всех их.
— Наверное, расстреляли, — глухо согласился художник. Вообще неплохо было бы слетать в Узбекистан, посмотреть на быка поближе. Может, получится понять про глаза. И про душу.
Глава 42
Из Парижа выехали утром. Дорога пустая, погода хорошая. Стереосистему Валентина подключила по блютусу к телефону, в машине играло:
Снился мне путь на север,
Снилась мне гладь да тишь.
Песня в тему — на север и едем. Через час заскочили на сервисную площадку «Тоталь», Петечке переодели подгузник, сами взяли по багету авек жамбон и по кофе, рассиживаться времени не было, ели на ходу. Молчали. Идея связаться с прессой и рассказать журналистам всю историю при свете дня выглядела чуть более дико, чем накануне ночью, но не критично — тем более что других идей так и не появилось, и взяться им было неоткуда. Альбом доиграл до конца и пошел по второму кругу:
Снился мне путь на север,
Снилась мне гладь да тишь.
За окном пролетали желтые рапсовые поля.
— Был бы я министр сельского хозяйства, сказал бы нашим такое сеять у себя, — Гаврилов кивнул на желтое море за окном. — Толку мало, масло паршивое, но смотри как красиво.
— Тут еще солнышко нужно, а у нас места пасмурные, — Валентина подхватила разговор, радуясь, что молчание наконец нарушено. Вслед за такими, как вчера, нервными разговорами всегда наступает неловкость, непонятно чем вызванная.
— Уже скучаешь по березкам? — Гаврилов вспомнил березовую рощу у дороги за какие-то минуты до столкновения с трактором. Восемь дней назад, а как будто очень давно, в детстве.
— Ой, не начинай, — жена вдруг выпала из легкомысленного разговора, заговорила драматично: — И что-то я не думаю, что мы вообще вернемся.
Гаврилову вдруг показалось важным сохранять веселый тон:
— Ну а что, реально, купим домик в Провансе, или прямо тот, который снимаем, в Нормандии. Я буду ходить в море за рыбой, ты выжимать масло из рапса.
— Тебе нельзя в море, у тебя ноги нет, — развеселилась Валентина.
— А ты много видела пиратов с двумя ногами?
— Слушай, малыш обкакался, — огорченно сменила тему жена. Надо опять на сервис.
— Пятьсот метров, — проехали как раз мимо указателя, — Все к вашим услугам. А можно еще раз ту же песню?
Валентина включила с начала: «Снился мне путь на север».
Припарковались. Валентина подхватила ребенка и выпорхнула из машины. В колонках звучало грустное:
В сердце немного света,
Лампочка в тридцать ватт,
Перегорит и эта,
За новой спускаться в ад.
Гаврилов вспомнил, как впервые понял, о чем эта песня — как раз когда вернулся с войны и обнаружил, что с женой лампочка перегорела, и он уехал в Москву, напился как черт, потом Спасск — ну да, спустился в ад, и оказалось, что за новой любовью, вот так-то.
Захотелось размяться, вышел из машины, и сзади окликнули:
— Салам алейкум, брат.
Он почему-то сразу все понял, и почему-то рефлекс «дерись или беги» отказал, просто обернулся — чего, мол, хотите?
Холодная сталь внизу живота, улыбающиеся восточные глаза. Нож тут же выдернули. Глаза отступили назад, Гаврилов начал оседать на дверь своей машины, где-то сбоку кто-то заголосил.
Полиция появилась быстрее, чем Валентина вернулась со станции — переодев ребенка, еще отстояла в очереди за бутылкой воды. Все сразу поняла, бросилась к мужу. Завыла.
Полицейский тронул за плечо.
— Мигранты, мадам, их почерк. Мне очень жаль.
Глава 43
(1920)
Еще один скомканный лист оберточной бумаги. Силуэт в буденовке, протыкающий штыком земной шар, скорчился на полу рядом с такими же измятыми пролетарием, разрывающим цепи, женщиной с лавровой ветвью, сердитым Лениным в кепочке, узбеком в тюбетейке — все не то, все не так. Может, попробовать супрематистскую композицию?
Вошла сестра, принесла чайник. Зарычал на нее
