Корабль. Консархия - Томислав Османли
Каллистрат прочитал его мысли по его блуждающему взору и, видя, что страх работает на него, быстро оправился и вновь обрел прежнее высокомерие.
— Решайте по вашему усмотрению, Консарх, — казалось, что владыка определенно идет на попятную, но собирается с силами и продолжает: Я просто хотел донести до вас условия визита понтимакса. Если мы не послушаем его сейчас, нет ни единого шанса, что сикстинский понтимакс приедет сюда в ближайшие двадцать лет… даже если будут открывать целый комплекс храмов на будущей, еще более высокой платформе Корабля. Вы понимаете, что это будет значить для нас. Все наши усилия пойдут прахом! — энергично завершает Каллистрат.
Каран выслушивает тираду и, все еще стоя, внимательно молча смотрит на лик владыки.
— Прахом? — наконец недовольно повторяет Консарх, который именно этого и боится, смотрит вниз на свой богато украшенный служебный стол, который вдруг стал обычным и низким, ниже, чем когда-либо прежде, а затем бессильно опускается в кресло, и ему, внезапно ослабевшему, кажется, что он проваливается в нем до самого пола кабинета. — Я отключаюсь, мне надо подумать, — говорит Славен Паканский, не желая демонстрировать нахлынувшее вдруг уныние.
— Конечно, — спокойно говорит владыка с нескрываемым ликованием, потому что ему удается сломить этого вообразившего о себе невесть что г…решника, вознесенного на высочайшую должность, и, не произнеся ни слов прощания, ни благословения, он первым отключается от коммуникации. Каран замечает это своим самым изощренным чувством, чувством консархического тщеславия, и говорит себе, что не забудет наглости этого павлина с лиловым гребнем на голове.
57.
Хаджи Джелалуддин эфенди Бектешли, Раис Межконсархической мусульманской общины Северных вакфов и Корабля, внимательно слушал отчет, который давал ему имам Консархии Корабля и Прибрежья, которая сама была частью его мультиконсархической епархии, о проблемах, связанных со строительным вмешательством Униатской церковной общины.
Бектешли-эфенди не сказал ни слова, отпуская имама, и переваривал информацию, потягивая из чашечки теплый шербет, который приятно скользил по горлу, потом сосредоточился на планах новой мечети, окруженной десятью минаретами, проект которой вместе с расчетом и чеком на всю сумму проекта поступил от отдела Исламской глобализации Саудовского Халифата.
— Да, вот так, — громко сказал сам себе Раис, стоя посреди комнаты с оттоманками вдоль стен, взял аудиовизуальный коммуникатор и после установления связи, серьезно глядя в камеру, поздоровался:
—
[3]—
[4] — получает он ответ от улыбающегося человека на экране.58.
— Hello, Cally! — раздается сердечный голос Евы фон Хохштайн, чье появление на большом мониторе с сердцевидным лицом, сломанным носом и маленьким ртом с опухшими рыбьими губами передает (мягко говоря) образ женской непривлекательности.
— Уважаемая председательница комитета, — с некоторой тревогой отвечает ей Каллистрат на довольно неплохом английском языке, — пожалуйста, придерживайтесь официальных титулований.
— О, конечно, мой милый Предстоятель, — глава Комитета европеальных трансферов пытается говорить формальным тоном, но неудержимо хихикает, добавляя, — и Двойной господин Каллистрат.
— Чему я обязан этой чести, уважаемая председательница? — спокойно спрашивает владыка, почувствовав неприятный подтекст в ее добавлении.
— Своему большому елдаку! — без колебаний отвечает Ева фон Хохштайн.
— Ева, пожалуйста, будьте серьезней! — резко реагирует Предстоятель НОУЦ. Вы что, не понимаете, что это официальное совещание, за которым следят все возможные службы консорциума и европеальные разведки…
— Не волнуйся, дорогой, — сказала она с улыбкой на лице, показывая тесное скопище зубов в приоткрытом рту, — коммуникация идет по закрытому каналу! Короче говоря, Калли, милый: я хочу, чтобы ты приехал в Брюссель.
— Чего?
— Я приглашаю тебя с официальным визитом сюда, в Евроцентрал, — говорит Ева фон Хохштайн с неистребимой надутой улыбкой.
— Собираетесь ли вы использовать мой приезд для того, чтобы мне что-нибудь сообщить? Я надеюсь на что-то хорошее, например, на прогресс в статусе моей Консархии…
— Я собираюсь использовать твой приезд прежде всего, чтобы хорошенько потрахаться…
— Ева, заткнись! — кричит Владыка, используя непротокольные выражения.
— …а потом сообщить тебе, что намечается прогресс в вашем трансевропеальном продвижении. После этого ты получишь разрешение донести до гражданского руководства твоей консархии, что твои условия приняты…
— Ева, ты уверена, что это закодированная линия?
— Конечно, петушок! Хотя ради тебя я бы и свое положение поставила на кон!
— Отлично… теперь мне надо убедить этого идиота, что новый собор надо ставить на самой высокой отметке. Это знак для Сикстины и, конечно, для вас…
— О, мы не занимаемся знаками!
— Чего?
— Я говорю: мы не занимаемся знаками. Мы занимаемся смыслами. Под смыслом понимается принадлежность к системе массовой покупки и продажи акций! Евроцентрал — это, напомню тебе, мой дорогой петушок, большая биржа. Знаками занимаетесь вы, попы!.. Darlin, sorry, если это прозвучало грубо.
— Мы привыкли, — сказал Каллистрат на своем домицильном языке, непонятном для нее.
— Надеюсь, это было что-то грязное и непристойное, — сказала она, улыбаясь и показывая густоту верхних зубов. Ты очень сексуален, когда злишься. Да, Калли, сними эту тряпку с головы, я хочу увидеть твои уши, darlin’. Я говорила тебе, что у тебя очень сексуальные уши, baby?
Каллистрат был ошеломлен, вспомнив, как в последний раз она так сильно кусала и сосала его уши, что он целый месяц был вынужден закрывать шрамы и синяки, снимая камилавку только перед сном.
— Baby! Baby, ты в порядке? Ты будто окаменел от ужаса! Are you ok, dartin’?[5]
— Да, — сказал Каллистрат, глядя в одну точку, — мне лучше, чем ты думаешь.
— Что тогда все это значит?
— Это значит, darling, что я согласен приехать в Брюссель…
— Oh, fantastic![6]
— … фантастик будет, когда я начну хреначить тебя дубиной!
— Is this a metaphore, Cally?[7]
— О, йес. Дыс ис дефинитли э метафор. Бикоз ай эм нот гоинг ту бит ю вид май пастор’с стафф, бат ай эм гоинг ту фак ю дед вид май арчбишоп’с кок. Из ит клиар, ю оуки-доуки, чунга-лунга, аксел-браксел баблкант?[8]
— О, Cally, you’re driving me crazy, sweety. All of my Brussels is under your feet… Bye-bye babe! See you soon![9]
И пока продолжается восторженное прощание Евы фон Хохштайн, Каллистрат спешит прервать разговор, опасаясь необдуманных жестов перед камерой, к которым она всегда была склонна, особенно когда так распалялась. Отдохнув от ее лица перед пустым монитором и думая о том, какие жертвы ложатся на пастырские плечи, глаза, особенно уши… и так далее… глава Независимой ортодоксальной униатской церкви размышляет на старую и такую болезненную тему: а именно, все-таки Европа — это действительно вавилонская блудница, как поется в одной фольклорной домицильной песне[10], которая, хоть и
