Не совсем так - Полина Олеговна Крайнова
Занавески эти надо бы поменять, я видела: на верхних полках в шкафу есть другие, посимпатичней. За окном второго, совсем несущественного этажа тоскливый пейзаж – преимущественно бетонный забор с граффити, неразличимыми в тусклом свете фонарей. Трубы, подсвеченные красными лампочками, производят серые облака, – чем ближе к зиме, тем, кажется, всё с большим усердием.
Чересчур громко болтает телевизор, а я сижу с подносом в ногах у спящего Яна. Смешной такой, хороший. Слюнка изо рта стекает, руки вывернул, будто сломаны.
Только теперь я задумываюсь, какой был план: вот он уснул – что дальше, как я собиралась попадать домой? Почему-то не хочется признаваться себе, что я и не собиралась, что план был именно такой. Почему-то хочется считать, что всё это случайность, совершенно от моих желаний не зависящая.
Это Самая Длинная Ночь, и мне не хватает мудрого совета Шакала Табаки[10]. Мою посуду, подметаю на кухне, развешиваю в прихожей десяток шарфов, свернувшихся в клубок разноузорных змей. Тапочки в полку под пуфиком, обувь протереть, зеркало и раковину в ванной помыть, заодно составляя карту моих новых владений, бесстыдно заглядывая во все ящички, за все дверцы. Я опять будто тяну время, хотя оно и так застыло, застряло, не едет, как бедная моя машинка.
Между раундами этой никому не нужной домашней суеты захожу в комнату и тихонько сижу у дивана, разглядывая его спящего. Совсем другие черты лица, мягче, нежней. Ресницы такие длинные, живые. Ко лбу, покрытому росой маленьких капелек, кружевами пристали колечки нежных тёмных волос.
Раздеваться или нет? Он в одежде, но в домашней. Простыня продолжает свой медленный побег с дивана, как римская тога, оголив одно плечо. Но всё-таки это кровать – в уличных джинсах как-то нехорошо. А остаться в одних трусах, когда на нём штаны, слишком уж вызывающе. В кои-то веки жалею, что на мне нет ненавистных колготок.
Непослушными виноватыми руками вынимаю из шкафа его футболку – это домашняя, знаю, – стыдливо перебирая тряпочность полок, нахожу спортивные штаны. Между ног по шву кокетливая дырочка, едва ли проберется мизинчик – необычно, он не позволяет себе такой небрежности.
Выходить, чтобы переодеться, наверное, глупо, он же спит – только бы не проснулся, только бы он проснулся.
Кажется, я сочусь стыдом – вот теперь за то, что его одежда мне почти (откровенно говоря, даже почти не «почти») как раз. Брючины длинноваты, но вширь – в попе, в брюхе – мне по размеру. А ведь женщина должна быть всегда стройной, тонкой, звонкой, как соломинка из сказки про лапоть и пузырь. Я даже слышала от Леси такое правило: залог счастливых отношений в том, чтобы твои ляжки были меньше, чем у твоего мужика.
Он раскинулся по кровати пятиконечным гекконом, оставив мне (ха, ну конечно, прямо-таки мне!) узенькую полоску с краю. Свет от уличных фонарей, не уютных жёлтых, а неуютных – белых, рисует бледные лунные полосы на стене, на полу, на подлокотнике дивана, на молочной мякоти его руки, выше запястья, нежной внутренней стороной повернутой ко мне, вытянутой вверх, крылом надо мной распахнутой. Если внимательно смотреть, можно увидеть на его руке не тени даже, а призраки, привидения теней снежинок. А у него свои снежинки – маленькие родинки, сладкие черничинки, слизнуть бы одну за другой, набрать бы полный рот. Вот они выстраиваются в линию, даже в две – в целый птичий клин. Я пересчитываю их, сбиваясь, с одного до другого, видимого мне края, даже чуточку, самую малость отодвигаю спящий рукав его футболки, чтобы заглянуть повыше, на плечо, всё учесть, ничего не пропустить. Прямо над кратером детской прививки мне открывается Большая Медведица, семь тёмных звёздочек, трапеция ковшика с изогнутой ручкой, прекрасная нимфа Каллисто, спасённая Зевсом от мести Геры под рукавом моего бога[11].
Я придвигаюсь ближе и, почти не дыша, чтобы не спугнуть, не сдуть, как одуванчик, одну за другой, от Мицара до Бетельгейзе, целую их по очереди, с юга на север, один раз, второй, третий…
Я просыпаюсь позже, хотя всю ночь дремалось, грезилось, мерещилось – только не спалось. Светло и солнечно, Яна рядом нет, но на кухне кипит чайник, работает телевизор.
Я действительно осталась здесь ночевать.
Вместо лунного молока комната забрызгана апельсиновым соком солнца – зимнего, вкрадчивого, заглядывающего низко, исподлобья. Я потягиваюсь в кровати, смакую момент – здорово, что он уже встал, я могу сама, одна зарисовать это себе на память.
Я действительно ночевала здесь. Прямо тут. Бело-голубое постельное бельё в жёлтый цветочек, мелкие трещинки на потолке, похожие почему-то на рыбьи жабры, три матовых плафона на люстре.
Я на самом деле осталась здесь на ночь.
Проверяю телефон, не искала ли меня Эмма Марковна, но нет, совершенно никто не искал. Не могу удержаться и пишу Лесе: «Ночевала у него».
Так удивительно легко оказалось перейти этот барьер.
Чайник шумно достигает оргазма, щёлкает выключателем, и я разгадываю ребус звуков: достал банку с кофе, выдвинул ящик с приборами, чашка встала на стол, пауза – насыпает сахар, звенит в чашке ложечка.
Вот бы кто-то сейчас меня сфотографировал! Дурацкая бы вышла фотография, но как было бы хорошо такую иметь!
Хлопает дверца холодильника, и я слышу, как он идёт обратно сюда, в комнату, – чёрт, а могла бы не валяться, а одеться, замести следы…
– Доброе утро! – Ян заглядывает в комнату. – Кофе будешь?
Пока я растерянно думаю, стоит ли соглашаться, он уже решает за меня:
– Вот и не надо, правильно, а то мой остынет.
Садится на диван в ногах – моих, которые я поскорей неловко поджимаю, поняв его траекторию, – ставит тарелочку с бутербродами на подлокотник. Я смотрю на его спину.
– А куда ты машину вчера дела? Она ж не алё, да?
Всё так просто, так легко, так ни в чём не бывало, как будто мы на перемене встретились, а не ночевали – вообще-то, ни хрена себе! – в одной кровати.
Леся пишет «Было?!» – «Нет».
– Эвакуатор отвёз сразу к сервису.
– Ясно. И долго ты будешь без машины?
– Понятия не имею.
Навязчивой червоточинкой прогрызается
