Не совсем так - Полина Олеговна Крайнова
Вот и у меня помпа наехала. Хорошо бы папа позвонил. Или вообще, проезжал бы сейчас случайно мимо, заметил бы меня и помог прямо здесь, что-нибудь сказал бы им всем.
Хотя это глупости, конечно: чем мне тут помогать? Здесь нет ничего такого, чего я не могла бы сама. Просто разобраться бы, какой порядок действий.
– Ты больше любишь чай или кофе? – Рома улыбается, нагнувшись к самой моей оконной щёлочке.
– Скорее чай.
Он открывает дверь и достаёт из большого кармана пацанской курточки термокружку, не переставая улыбаться, протягивает мне.
– А если бы я сказала «кофе»?
– То я дал бы эту, – вынимает ещё одну из другого кармана.
– Впечатляюще!
– Спасибо. – Он снимает со спины рюкзак, немножко хмурясь, смешно, по-детски. – Ты не волнуйся, но смотри, какая штука…
– Ты же понимаешь, что после этих слов не волноваться невозможно?
– Не, не, правда, норм, мы всё придумали. Держи, я не знал, что ты хочешь, взял всё. – Он достаёт из рюкзака и ставит мне на колени пакетик, в котором банан, какой-то бутерброд в целлофане, шоколадка и баночка с йогуртом, к которой даже прилагается неловкая, домашняя металлическая чайная ложка, точно такая же, как у нас дома. У мамы дома. Хочу возмутиться, но в этой ложечке столько уязвимости, столько доверия, что решаю просто согласиться.
– Ты видела, как это случилось?
– Вообще ничего не видела. Были фары впереди, я дёрнула вправо. Потом передо мной стояла белая машина без бампера…
– Они говорят, не было никого больше. Но что-то воду мутят. Этот на «бэхе», у которого вообще ничего, очень уж довольный для человека, которому ни с того ни с сего прилетело. – То есть кроме чая и бутерброда Рома уже успел и тут подсуетиться! – Тебе они что сказали, кто виноват?
– Э-э-э… не знаю, я даже не спросила… Не я точно, это они согласны, а дальше я так и не поняла, как это всё получилось.
– Угу. – Рома стоит над моей открытой дверью, как гаишник, которого мы тут все очень ждём. – Вот зуб даю, этот на «бэхе» виноват. У него, похоже, чё-то со страховкой, и он этому чёрненькому парню денег дал, типа это виноват тот. Деньги-то ему понадобятся. Правда, уже на новую тачку.
– А для меня это что значит? – Меня чуть-чуть, самую капельку, забавляет эта новая взрослость, которую Рома на себя накинул, но больше покоряет: у меня нет сейчас никаких сил, чтобы разбираться в этом самой. И нет никаких взрослых, чтоб разобраться за меня.
– Да вот думаю. Наверное, тебе тоже так проще, чтоб через страховую, а не с этим чуваком напрямую. Если только у тебя нет неимоверного желания восстановить справедливость.
– У меня есть желание побыстрей со всем этим разобраться.
– Разберёмся, малыш.
Я возмущённо выпучиваю глаза: кроме абсолютной недопустимости со стороны Ромы, я в целом не приемлю такую пошлость – никаких слов, которые могут быть универсально использованы к бывшим и к будущим. Рома подносит палец к губам, кивает: понял, мол, не буду больше.
Он договаривается с этими ребятами об общей легенде, выгодной всем, отпускает эвакуатор – этот стервятник дороже возьмёт, мы другой вызовем, – разговаривает с гаишниками, когда они наконец приезжают. Ко мне только пару раз подходят с вопросами и подписями, прямо сюда, в машину. Рома всю её осмотрел, завёл и даже закрыл мне окно, очень удачно постучав где-то в двери.
Я уже съела и банан, и бутерброд, докурила пачку, допила чай, отполировала эту комбинацию шоколадкой.
Очень странное ощущение: я сижу тут и жую пряники, пока кто-то – ведь буквально «кто-то», мы не друзья даже! – решает мои проблемы. Хорохористая часть моей натуры, с боевым кличем рвущаяся разруливать всё самостоятельно, сонно ворочается под старой Роминой курткой, живущей в машине и мучительно приятно пахнущей мужиком. Все остатки сил я трачу на то, чтобы не-а-на-ли-зи-ро-вать.
Только йогурт не съела. Неловче этой домашней ложечки только грязная домашняя ложечка, которой предстоит обратный путь в пакете.
Я еду в кабине эвакуатора, Рома на своей машине впереди. Я даже не спрашиваю, куда мы. Он сказал, что знает, где чинить; замечательно, потому что я – нет.
Ян пишет: «Как дела?»
Что-то отвечаю уклончиво и спрашиваю, почему же он не спит, если болеет.
«Хреново, потому и не сплю». Колется обидой мысль, что именно в тот день, когда я нужна ему, я не смогла быть рядом.
И слоем ниже ещё одна: что он не смог, когда оказался нужен мне.
Впрочем, ничего он мне и не должен. Мои ожидания – мои проблемы, а мои желания ни к чему его не обязывают.
Рома рассчитывается с эвакуатором – «Даже не думай, плачу я, ты меня обидишь» – и спрашивает, где я живу. Мне хочется сегодня домой, а не туда, где я на самом деле сейчас живу, но мама испугается, если я вот так, без предупреждения появлюсь за полночь. Задумываюсь, перебирая в голове названия улиц, и неожиданно для самой себя называю адрес Яна.
Гулять так гулять.
Всю дорогу поддерживаю вялую, но настойчивую переписку с Яном, выуживая, между своими впечатлениями о произошедшем, подробности о его самочувствии, о наличии лекарств, об исполнимых капризах: газировочки хочется милому моему.
Рома пробует то один, то другой заход, чтобы поболтать со мной. Я отвечаю что-то из вежливости, но сама фантазирую о том, какое будет у Яна лицо, когда он увидит меня. Очень удачно: код от домофона я знаю, а дверного глазка у него нет. Мысленно репетирую: как бы правдоподобно ответить на вопрос, как я доехала? Отчего-то очевидно, что упоминание Ромы перебьет весь эффект от моего внезапного появления, через тернии к моей астре[8], розе – единственной в целом мире, колющей меня же своими четырьмя шипами[9].
Три месяца уже мы парим в этой невесомости без названия: я решила считать от четырнадцатого числа. Но это всё глупости детские, конечно, нечего тут считать, и не нуждается в названиях то, что между нами.
Отвлекаюсь на секундочку на реальность: в машине пахнет Ромой – легко, но настойчиво, что-то сладкое, что-то автомобильное, немножко пота, гель
