Не совсем так - Полина Олеговна Крайнова
Оглядываю зрительный зал – Танюша заворожённо смотрит ему вслед, но на дядю с тётей эта речь впечатления почему-то не производит.
– Катюша, а кто ваши родители?
И я, едва переведя дыхание, рассказываю, как первоклассница, про маму и папу самое лучшее, самое благозвучное, что есть у нас в наличии, то пытаясь подвести к вопросам про родителей Яна (чтоб ещё хоть немножечко!), то одёргивая себя – очевидно, что нельзя и неуместно.
Весь вечер я чувствую себя оборванцем, подглядывающим в окошко за новогодней суетой большой счастливой семьи. Я вроде вижу всё то же самое, что они, но с другого ракурса, через прозрачный барьер, не позволяющий мне на самом деле быть частью происходящего и всё равно дающий напитаться ощущением «дома».
Когда мы уже выезжаем из гаража, Надежда выбегает без куртки на улицу:
– Вкусного вам собрала, заберите, а? – Щемящая нежность. Ян улыбается, берёт пакетик, она добавляет: – Милый, Аня звонила, я…
– Стоп. – Он начинает закрывать окно машины, даже не договорив. – До свидания.
Надежда отходит, освобождая дорогу. Ян поворачивается ко мне:
– У тебя есть вопросы?
У меня только важных – десяток. Но я почему-то знаю, что правильный ответ:
– Нет.
Ворота закрываются за нами. Ян закуривает и шумно выдыхает.
– Пожалуй, тебе пора узнать.
Машина подскакивает на лежачем полицейском, сбивая ритм дыхания и не оставляя мне места для пошлых метафор про перебои в сердцебиении.
– Ты спрашивала про мой шрам. Это от Волан-де-морта[7].
Странно уезжать из дома, прощаясь с мамой поздно вечером. Из своего родного дома.
Но до чего приятно ездить в это время!
Я где-то читала, что каждой девочке обязательно нужно водить машину – ради вот этого ощущения, когда ты, такая маленькая и слабая, управляешь этой огромной железной штуковиной и, значит, вообще всё можешь.
И я так люблю это, так люблю! Разве можно быть свободней, чем за рулём на пустой в выходные вечерней дороге? Да ни одной антилопе в прериях не догнать этого чувства! Да и что они там понимают, без музыки?
Вертится внутри стишок, зреет, набухает дрожжами. Пропускаю съезд с автострады и встаю обратно в левый ряд, чтобы не мешать стихам. Помощь им не требуется, надо только не сбить, не отвлечь и вовремя записать, когда они соберутся.
К ноябрю трубы стали дымить за окном сильней…
Я прикуриваю и делаю ещё громче, так что спину щекочет от вибраций совсем не приспособленной для этого машинки.
Мир покачивается и вдруг ярко светит двумя испуганными прожекторами мне в лицо. Сигарета падает и куда-то медленно летит, громко, очень-очень громко и со всех сторон звеня разбитыми стёклами.
Глава 4
5
6
7
567
С567МТ
С567МТ
С567МТ
Белый «Лансер»…
Бампера заднего нет…
Я в него въехала?
Сигарета же! Прожжёт что-нибудь! Но она лежит, потухшая на полу, как ни в чем не бывало.
Я же просто ехала в своём ряду?
Лобовое стекло целое. Крови нет. На коленях у меня рассыпаны мелкие новогодние блёстки стёклышек.
– …зовут Михаил. Всё, мне надо ехать, удачи вам.
Кто-то отходит от моего приоткрытого окна. Тоже целое.
Вот как, значит, выглядит авария. Просто едешь в своём ряду, а потом фары, стёкла – и вот так стоишь на обочине. Как я здесь оказалась?
Почему-то самым правильным кажется сейчас докурить невиновную сигарету.
– Вы как? – Снова в окне кто-то. Другой уже. И опять ушёл. Вместо белой машины передо мной уже стоит эвакуатор. Я вас, девушка, подожду сколько нужно, не переживайте.
А что тогда делать?
Нас оказывается трое. Один – его, что ли, стёкла ко мне залетели? – совсем всмятку. Другой смеётся и фотографирует толстую чёрную царапину на бампере – одну-единственную на целой машине. Гаишников вызвали, говорят. Это правильно, правильно. Но не очень понятно, что мне сейчас нужно делать.
Папа не берёт. Папа никогда не берёт – пишу ему; может, увидит.
У Вити отключён телефон, он уже собирался ложиться, когда я уходила. Маме звонить нельзя, мама испугается.
А машинка моя расфигачена от бампера до бампера. Со стороны пассажира помяты обе двери, задняя не открывается, прямо над бензобаком самая глубокая, уходящая внутрь вмятина, обнажающая чёрное и неживое под весёлым золотым. Оборванное крыло грустно свисает, покачиваясь от проезжающих мимо машин, устало прилегло колесо, оперевшись на что-то там внутри.
И куда её?
Ян пишет: «Не смогу. У меня температура». Хотела спросить, нужно ли что-то, но чем я ему сейчас помогу, без машины?
Лесе я так и не вернула деньги за этот дурацкий костюм. Она никогда не спросит, конечно, но почему-то неловко сейчас опять к ней бежать за помощью. И тоже: откуда ей знать, что делать?
Что-то они говорят, эти двое, то мне, то не мне, то понижая голос, то заговорщицки улыбаясь и соглашаясь со мной, только это и повторяющей, что да, я, конечно, не виновата, я просто ехала в своём ряду. Я даже не превышала.
Куда же машину? И что со страховой?
Кому вообще мне с этим звонить?
Не успев подумать, пока не пришло осознание глупости этой затеи, я набираю Роме. Голос сонный – что я вообще творю, зачем я позвонила? – или мне кажется?
И хотя я передумываю сразу же, услышав его чересчур тревожное: «Ты цела?», он уже берёт меня в оборот и, несмотря на мои попытки сопротивляться, мгновенно добивается от меня и полной справки о моём самочувствии, и точного адреса, где я нахожусь.
– Я буду через двадцать минут.
– Рома, не надо. Всё хорошо, я справлюсь сама, не надо никуда ездить, всё нормально. Я просто хотела узнать…
– Ты сама мне позвонила. Я уже обуваюсь.
– Рома, я не… – Ненавижу эти киношные выяснения отношений, но что-то надо сказать, обязательно надо хоть что-то сказать. – Ничего такого, ладно? Я просто хотела совет, я не просила тебя приезжать, я не…
– Я тебя понял. Уже жду лифт.
Чёрт, чёрт! Что это было вообще? Зачем, зачем, зачем я позвонила?
Сыплет со всех сторон ноябрьским снежным мусором – мелкая колкая труха вместо настоящих снежинок окрашивает дорогу белой плесенью, пересекаемой ровными, чёрными, свежими полосами от шин.
Прячусь в машине, но всё равно холодно. Окно моё не закрывается, а заводить почему-то страшно. Собираю в ладошку стёклышки, рассыпанные по салону, – как будто конфетти остались от странного праздника.
Сколько
