Не совсем так - Полина Олеговна Крайнова
Рома смотрит на него снизу вверх, я опускаю голову обратно, к уже замусоленно-проглаженной бумажке.
– Ян, – делает паузу, я не смотрю, но по голосу слышу, что Рома улыбается, – ты зря пришёл.
– О, ты катастрофически заблуждаешься!
Рома встаёт и идет к двери. Выходя, оборачивается и говорит:
– И у тебя правда очень красивые серёжки.
Я машинально тянусь рукой к уху. Дверь за Ромой закрывается. Ян, не дожидаясь, пока он отойдёт, издевательски смеётся:
– Я оставлю себе, не возражаешь? Детский сад! Ты же не повелась на такое? Это вообще не твой уровень, Кам, у него интеллект как у магнитика. – Он садится на парту ровно так же, как Рома до его прихода. Дело закрыто. – Сегодня мы поедем на квартирник к одним ребятам, такой фолк-рок, но вот что интересно…
Я выдыхаю. Зашатавшаяся реальность, взмахнув руками, ловит равновесие.
– Ты готова?
– Не знаю. Как это понять? Это мой первый раз.
– О, надо же! Ладно, не бойся ты. Больно не будет.
Технически это не знакомство с родителями: они ему дядя с тётей, а я – просто друг. Но они его вырастили, а слово «друзья» совершенно ничего не описывает.
Он нажимает на кнопочку на брелоке, и металлические ворота отъезжают в сторону. По общей атмосфере этого населённого пункта, выглядывающей вторыми, третьими, четвёртыми этажами из-за огромных заборов, можно было догадаться, что дом будет ого-го. Но он оказывается даже ого-го-го!
Чёрный, матовый, какой-то неправильной формы; огромные окна в чёрных же рамах как будто бы хаотично раскиданы по фасаду и не оставляют возможности определить количество этажей. Судя по высоте, в разных его частях оно разное.
Мы въезжаем сразу в гараж, где уже стоят две дорогие и чистые машины и всё ещё довольно просторно.
Мне теперь кажется таким неуместным магазинный тортик, который мы привезли с собой, что я даже задумываюсь – да нет, глупость, – не забыть ли его в машине.
Со слов Яна я знаю, что тётя – иллюстратор детских книг, а дядя – дизайнер, проектирует дома для разных людей со сложносочинёнными должностями и даже занимался замком Аллы Пугачёвой, но всё это, понятно, конфиденциально – и я, вообще-то, знать не должна.
– Катюша, здравствуйте! Привет, дорогой! – Красивая, ухоженная женщина обнимает сначала меня и только потом его. Большое, не домашнее колье, светлые локоны уложены кольцами, и при правильном свете не старше тридцати пяти. Надежда. Лаконично и вежливо здоровается дядя Игорь – чёрная футболка и джинсы, порванные на одном колене не по задумке создателя. Не поворачивая головы, машет с дивана девушка-подросток в наушниках, дугой обнимающих малиновые волосы, – маленькая Таня.
Двигаюсь медленно, крадучись, не от стеснения даже (хотя и от него, конечно, чего уж там), а чтобы не спугнуть, не смахнуть неловким движением эту сказку. Могла ли я подумать, когда он рассказывал о семье впервые, что окажусь тут вот так, что даже представляться не придётся, что «здравствуй, Катюша»?
Могла, только и делала, что представляла.
Он объявил, что мы поедем к дяде с тётей, на прошлой неделе, и с тех пор я так и не подобрала слов, чтобы спросить, что же они обо мне знают и кем он меня представил. Теперь я хотя бы знаю, что он в принципе обо мне предупредил, уже хорошо – я не просто залётная девочка, всегда радостно ещё немножко в этом убедиться.
Внутри просторно и красиво. Без лепнины и рюшечек, по-простому красиво, ничего лишнего. Или всё лишнее просто теряется в масштабе? Кухня, перетекающая в гостиную, размером с мой школьный класс, и целиком остеклённая с одной стороны.
За окнами участок весь светится, сразу в трёх измерениях – большими жёлтыми звёздами на деревьях, фонариками над землёй, и даже откуда-то снизу, из-под земли, идёт свет, вычерчивая квадрат под альпийской горкой.
На стене фотографии членов семьи – так здорово, почти фамильные портреты. Рассматриваю бабушку с дедушкой – очевидно, по линии Надежды, – не перестаю поражаться тому, как проступают черты родителей в детях, как угадываются во внуках. В углу фотография юноши-старшеклассника, снятая ещё на мыльницу. Неужели Кирилл?
Ко мне идёт Игорь, и я быстро разворачиваюсь к другой стене. Здесь тоже фотографии, в рамках под стёклами. Увлечённо разглядываю потёртый по краям чёрно-белый (вернее, чёрно-жёлтый) снимок с чёрными – коровами? Наверное, козами, пасущимися на фоне какого-то странного здания.
– Это Саграда Фамилия. Барселона, тысяча девятьсот пятнадцатый год. А вот это, смотри, гордость моей коллекции: Прокудин-Горский, та самая серия с последним бухарским эмиром. Тысяча девятьсот одиннадцатый.
– Это настоящая, что ли? То есть не перепечатанная?
Игорь смеётся: все настоящие.
Про Кирилла спрашивать нельзя, он здесь персона нон грата, бастард, выблядок. Ян рассказывал, как так вышло: родители были вместе с четырнадцати лет, были первой любовью друг друга, предложение ещё в десятом классе, при всех, на выпускном. Все счастливы, родители молодых ищут праздничных пупсов на капот «Жигулей», ловят голубей, чтоб торжественно отпустить, готовятся к свадьбе. А потом его забирают в армию, куда-то на Кубань.
Он признался сразу: один раз, бес попутал, никогда больше. Но пока письмо шло кривыми дорогами домой, оказалось, что кубаночка беременна.
Ей потребовалось семь лет, чтобы простить. За это время кубаночка успела родить, дорастить Кирилла в гордом одиночестве до пяти лет, умереть, оставив мальчика бабушкам. Отец узнал спустя полгода – нашёл, забрал, установил отцовство, увёз в Гибралтар.
И всё это время писал ей письма, как тогда из армии. Каждую неделю. Рассказывал о своей жизни, о новостях, о планах. И в каждом просил прощения и признавался в любви. Ян говорит, у него в той квартире осталась целая коробка с этими письмами, все сохранились.
Ей потребовалось семь лет, чтобы простить. Семь лет и триста шестьдесят пять писем – красивое совпадение, – чтобы простить и с билетом в один конец (вот где Кирилл этому научился) прилететь к нему в Гибралтар.
Когда родителей не стало, Кириллу было восемнадцать. Яна забрали дядя с тётей, но Кирилла считали чужим. У Кирилла было наследство, была квартира в центре, которую, как и Ян сейчас, он сдавал, снимая другую – поменьше, попроще, подальше, – на разницу жил, пока не уехал в Штаты. Дома про него не говорят. Нет никакого Кирилла.
Разговор за столом происходит как будто бы в несколько слоёв. Как в детстве, когда слушаешь родителей, понимаешь каждое слово в отдельности, понимаешь даже общий смысл, но всё равно чувствуешь: есть ещё что-то, ещё какой-то уровень, который
