Не совсем так - Полина Олеговна Крайнова
На кухне под столом несколько сумок. Догадываюсь:
– Это Илюшины, да?
– Почему тебе кажется, что тебя это касается? – Тоном, которым просят передать хлеб. – Но да, он заберёт на днях.
– Он съезжает?!
– Нет, просто сводит их в зоопарк, купит сладкую вату и вернёт к началу вечерних мультиков. Что за вопрос? Вообще, что за формулировка? Съезжает-заезжает. Взрослые люди не пытаются всему дать название, Кам, тем более такие категоричные названия. Он оставался здесь. Больше не будет.
Хочется спросить: почему, как, что между ними произошло? Но я пресекаю своё праздное любопытство. Немножко (стыдливо) радостно: освободилось ещё место для меня.
Ещё хочется спросить про деньги за костюм, который я для него забирала, но как будто опять не к месту, да и мне неловко уже напоминать в который раз.
Ян стрекочет искрой газовой плиты, извлекая из неё приручённый бытовой взрыв. Ставит над ним кастрюлю с водой:
– Поздравляю, ты удостоена чести познакомиться с абсолютной вершиной моего кулинарного искусства!
– Неужели пельмени?
– Не просто пельмени! Пельмени, сваренные в бульоне из карри и приправы для курицы!
– Вот это роскошь! Только не говори мне, что ты ещё и яичницу можешь, я окончательно в тебя влюблюсь!
– Боже, женщина, держите себя в руках! – Он переходит на преувеличенно соблазняющую интонацию. – Но я могу и яичницу…
– М-м-м-м…
– И омлет…
– О-о-о…
– И бутерброды с колбасой!
– Да! Да! Я твоя навеки!
Мы смеёмся, и я чувствую себя удивительно на своём месте. Вот оно всё было для чего, вот оно зачем. Чтобы сидеть с ним на кухне, ждать его странные пельмени и смеяться.
– Хотя вот над омлетом ты зря смеёшься, мой омлет – это шедевр, фамильная драгоценность!
– По наследству досталась?
– Кирилл мне оставил.
– Ему не нужна больше?
– Ага. Он не ест яйца теперь.
– Батюшки, что же они ему сделали?
– Ну он же переезжал туда, в Штаты, без всего. У него был билет в один конец, рюкзак вещей и двести долларов.
– И ваша фамильная безграничная вера в себя, да?
– Точно. И первый год он жил у друзей в подвале. У него был друг детства, Антоха, который переехал туда ещё в школе, с семьёй. Антоха-то и его звал к себе, только вот жена Антохина была не совсем в курсе. Ты имеешь какие-то тёплые чувства к лаврушке?
– Нет.
– Отлично, тогда на фиг лаврушку. Антоха, вернее он там уже Энтони, чуть с женой из-за Кирилла не развёлся. В итоге всё равно Кирилл остался у них жить, но на таких условиях, что он и убирал, и газон стриг, и носки стирал. А в первые месяцы совсем денег не было, и вот он в «Костко»[4] у дома брал яйца на скидке, у которых срок годности кончается, и несколько месяцев только ими и питался.
– Это вот так выглядит американская мечта?
– Так выглядит смелость идти за своей собственной мечтой.
– Я бы очень хотела с ним познакомиться.
– С Кириллом? – Замирает перед открытым ящиком, видимо ища глазами половник. – Познакомишься. Он собирается прилететь. Думаю, в конце декабря. Тебе с бульоном?
У турникетов столпотворение. Человек десять учителей, завуч, завхоз, тётя Зина из столовой и несколько привилегированных старшеклассников. Я тоже была из них, я всегда знала: если соблюдаешь мелкие правила, можно нарушать большие[5]. Будь всегда вежлив, делай домашку, и тогда твои нечастые прогулы будут вполне уважительными отлучками.
Здесь, у входа, расположено одно из школьных сокровищ – телевизор с антенной, показывающий обычные человеческие передачи из внешнего мира, установленный, видимо, с заботой о досуге ночного охранника. Пусть лучше телевизор смотрит, чем на старшеклассниц, переодевающихся после вечерних занятий в танцевальном кружке.
Перед экраном иногда зависают сочувствующие, но из числа школьников и не во время уроков. Что за нонсенс сегодня? Переворот? Потоп?
«Модный приговор», говорят, вот-вот начнётся. Стилисты Первого канала под бдительным надзором этого обаяшки в шарфике будут преображать завуча по иностранным языкам.
Я эту тётеньку знаю, она у половины моего класса английский ведёт. Дети говорят, что она самый строгий учитель, да и я сама пару раз слышала её вопли, проходя мимо кабинета во время урока. Вернее, не урока – дополнительных занятий, на которых происходит всё то же, что и на уроке, только за деньги родителей. У всех англичан в школе есть эти дополнительные – по ним проходит водораздел между теми, кто получит «5», и всеми остальными.
Впрочем, отличает эту учительницу только пучок, талантливо преобразующий реденькие, некрасиво седеющие волосы во вторую голову, растущую из первой. Эта вторая голова будто возвышает её надо всеми и выглядит действительно устрашающе, но ровно до тех пор, пока воображение не дорисовывает к ней ещё один, третий шар сверху – тогда конструкция становится похожа на милого весенне-серого снеговика.
«Сегодня мы рассматриваем дело об учительнице, которая разучилась быть стильной, – объявляет сладкий в шарфике. Правда, сегодня у него шарфика нет, вместо него какой-то маркизский воротник, не знаю как, но как-нибудь он наверняка называется. – Подсудимая обвиняется в том, что в поисках ошибок в детских тетрадях потеряла вкус и ошиблась в своих нарядах». Стая тётенек, притянувшая и меня на свою орбиту, довольно хихикает.
Звенит звонок – это на урок, поэтому от кучки школьных присяжных отваливается парочка взрослых, немедленно замещаемая теми, кто как раз освободился от детей. И среди них физрук Рома:
– Дамы, что за собрание, помады раздают?
Охранник ржёт, дамы, не поворачивая голов, объясняют ему, что дело государственной важности.
Рома красивый. Совсем иначе, чем Ян. В Роме есть эта животная пульсирующая привлекательность дворового пацанчика, нечаянно влюбляющая хороших девочек-восьмиклассниц, страстно ищущих, куда бы снавигировать всё своё пятёрочное подростковое либидо. У троечниц всё как-то человечней.
Роме двадцать три, у него светлая, в смысле цвета, голова – бритый ёжик, уверена, что очень мягкий, хочется потрогать. Нежные щёки, по-детски румяные, не становящиеся взрослей даже под ненастойчивой светлой щетиной. Наверняка у него даже веснушки будут к лету.
И при такой целовальной внешности он умудряется весьма убедительно поддерживать образ брутального мужичка: носит шароваристые спортивки (привилегия физрука!) и эти шапочки, закрывающие одну макушку, ездит на чёрном, включая наглухо затонированные окна, седанчике с музыкой, стучащей на весь район, и в целом эксплуатирует все клише патриархата. Даже походочка у него не школьная – районная. В толпе мальчиков-старшеклассников его
