Не совсем так - Полина Олеговна Крайнова
Не думаю, что она когда-нибудь любила мужа, но была искренне благодарна и до самой его смерти – впрочем, довольно ранней – жила с ним.
А вертолёт он и правда разбил, только не драматично утопив в океане, а вполне буднично напившись и зацепив провода. Вертолёт они в итоге, можно сказать, купили, за двадцать с лишним лет выплатив за него весь долг.
О своих же отношениях с Евгением Александровичем Е. Эмма Марковна не распространялась, но я знала кое-какие сплетни от бабы Вали и видела несколько очень интимных инскриптов на его, припрятанных в серванте, книжицах.
Внучка была для Эммы Марковны сущим пустяком – шелестит, конечно, на фоне, но, в общем-то, по сравнению с собственным перманентным ребёнком больших хлопот не доставляет.
Ей было всё равно, чем я занимаюсь, и если настрой и кондиция не подталкивали её к сеансу великоватых мне, не по возрасту, воспоминаний, которые я слушала, краснея, как сказки Шахерезады, то она так и говорила: «Мне похер, дорогая, займись чем хочешь». И я растворялась в квартире, отважным географом, безумным энтомологом изучая эту сокровищницу.
Примерно так же она отнеслась к моему вопросу, нельзя ли мне пожить у неё, – да, выяснилось, что в этот раз Витя серьёзно. Не знаю, чего он вдруг, мне казалось, в последнее время у нас наступил штиль, да и дома я действительно только ночую. А может, это как раз и был последний, титанический удар плавником от загарпуненного кита, теряющего контроль над ситуацией.
Эмме Марковне было решительно всё равно, чем я занимаюсь, во сколько прихожу и прихожу ли вообще. В мои обязанности входило: 1) мыть посуду – не как дома, конечно, а просто чтоб горы не скапливались; 2) не отсвечивать; 3) не пить её алкоголь – именно так, отдельным пунктом, хотя я ни разу и не посягала на её, действительно хороший, бар. Но главным образом всё-таки не отсвечивать.
Это получалось у меня отлично, потому что к началу ноября почти всё свободное от учёбы и работы время я проводила с Яном. По вторникам и пятницам я подвозила его домой из школы – и часами мы сидели в машине, пытаясь хоть ненадолго насытиться, наговориться, напитаться друг другом. По понедельникам, средам и четвергам я ехала к нему после работы – куда бы то ни было – забирать с мероприятия, от друзей, от дяди с тётей, из любых неожиданных мест. Он присылал мне адрес, я приезжала. В выходные я просто ждала у дома к моменту его пробуждения. Мы уже не договаривались встретиться, мы просто были вместе столько времени, сколько вмещалось между обязательными делами и неизбежной необходимостью спать.
Я ходила с ним по магазинам, сидела в очереди к нотариусу, таксовала по всем возможным делам и ждала его в машине – ну потому что скоро освободится и чего кататься туда-обратно.
Это не была игра в одни ворота: он так же ездил со мной по моим адресам, так же ждал меня у меня же в машине с субботних (уже почти только самых важных) пар, между которыми я выбегала к нему покурить и обменяться новостями за прошедшие полтора часа.
И мы говорили.
Наперебой, взапой и вразнобой – обо всём на свете. О новостях и о книжках, о разводах и благотворительности, об абортах и эвтаназии, о языке глухонемых и народной этимологии, о моём папе и о его брате, о моих детях и о его детях, о лицемерии, которым пропитана школа, о том, как я ездила в детстве на море и все две недели болела, о том, как он объехал с родителями в детстве всю Европу, о Припяти, о Пастере, о любви Йоко Оно и Джона Леннона, о том, как мы (мы, мы, мы, мы, МЫ) пойдем весной в Сиреневый сад, как полетим летом в Будапешт, как переедем вместе в Эл-Эй, когда он сыграет свою первую большую роль, – он будет сниматься, а я репетиторствовать у детей местных эмигрантов, но так, просто чтоб разбавить будни отчаянной обеспеченной – им – домохозяйки.
И мы пели.
Оказалось, мы слушаем одну и ту же музыку – что вообще может быть важней, чем это? Чем возможность петь вместе то, отчего внутри щекочет шипучкой, извергается гейзером, стонет, воет, ноет пустыми трубами! Петь то, отчего слёзы в глазах не удержать, душу внутри не уберечь, то, что только мы понимаем, только для нас написано, а потом орать не своими голосами, качая попеременно педалями машину на светофорах, совсем другое, то, подо что выросли, танцуя на школьных дискотеках, – он с полным правом, я – подглядывая за старшими.
Какой, вообще, секс может быть лучше, чем это?
Секса и не было. Ничего не было. Но какая это мелочь в сравнении!
Кроме нашей (нашей, нашей, нашей!) общей музыки, у него была и другая, своя, театральная, совсем мне не знакомая, ещё больше его, невероятного, возносящая куда-то совсем к небожителям, – арии, оперы, мюзиклы, водевиль, бурлеск и какие-то ещё слова, которые я слушала, затаив дыхание, и боясь, из-за полного своего невежества, даже задавать вопросы.
Кроме, разумеется, театров, он водил меня в консерваторию и в филармонию, в костёлы с органами, в подвалы с гитарами, в оранжереи со скрипками, в гаражи с барабанами – от закулисья больших сцен до репетиционных баз, и везде его встречали как праздник бесчисленные знакомые. Я собирала его по кусочкам, случайным взглядам, незначительным штрихам, запоминаемым с фанатичной точностью.
Он представлял меня просто «Кам», без неприятных оправдательных уточнений про коллегу, приятельницу, подругу, да ещё и сразу называл меня своим собственным, нашим с ним моим именем, отчего я чувствовала себя первой леди, не нуждающейся в глупых детских комментариях о том, кем я там ему прихожусь.
Его всегда, почти не повторяясь, где-то ждали: на шумных вечеринках, на камерных квартирниках, на томных домашних не пьянках даже, а беседах под выпивку, которые нравились ему больше всего, – там можно как следует рассмотреть, кто из себя что представляет, найти себе жертву или фаворита.
Жертвы – ироничное, конечно, название. Это те, кто на фоне всеобщей тупости выделялся особенной, изысканной
