Не совсем так - Полина Олеговна Крайнова

выделяет только ореол безграничной и неспешной уверенности в себе. Интересно было бы посмотреть, как его переодели бы: не могу его представить в официальной одежде.

Рома ловит на себе мой взгляд и скользящим, кошачьим движением пристраивается ко мне:

– Я бы дал тебе себя переодеть как угодно. В смысле, у тебя отличный вкус.

Это такой плохой комплимент, что я решаю даже не благодарить. Он, видимо, тоже понимает, что получилась фигня, и пробует ещё раз:

– И вот эти серёжки твои. Отличные серёжки!

– Рома, плохо.

– Согласен. Как бы я мог сделать хорошо?

– Всё хуже и хуже, Ром.

– Понял, принял. – Он разводит руками и отъезжает обратно куда-то за спины.

В телевизоре наш строгий завуч в малиновой юбке задорно танцует под цыганские мотивы – это доказательства защиты, улика: вот, мол, какой страстной женщиной может быть наша Галина Алексеевна. Сдали её сюда собственные взрослые дети, и то, как она общается с ними, на самом деле самое интересное в этом представлении. Опускает глаза, робеет, чуть ли не рукавчик нервно накручивает. Дети говорят с ней – свысока, о ней – почти снисходительно, и это удивительным образом не вяжется с тем, какая она в школе.

Не вижу, но какое-то шестое чувство, окуклившееся за эту осень, подсказывает: Ян сзади. Улыбаюсь в предвкушении и почти сразу слышу тихое (умеет же он: не стыдливым шёпотом, но так, чтобы только я слышала):

– Как думаешь, она мстит чужим детям за своих?

Слышу прямо отсюда, от входа, детские вопли из классов на первом этаже – звук отсутствия учителя.

Три математички, как на подбор в блузочках странной для школы степени прозрачности, авторитетно поддакивают модному прокурору Эвелине Хромченко: никуда, мол, не годится это платье, ну и выбрала же она! И ещё что-то про форму ушей, про подбородки, смешное слово «замухрышка» – но уже вполголоса.

Только Рома робко выступает на фронте Надежды Бабкиной с очаровательно пафосным тезисом «Нет некрасивых женщин».

– Как стервятники над трупом, – тихо произносит Ян. – Кстати, я очень рекомендую тебе пройтись по этажам. Там эта публичная порка выглядит ещё более впечатляюще.

Ян отступает, выпуская меня из сгустка зрителей. Хочется остаться, но лучше пойти, раз рекомендует.

Школа сломалась, заболела. Я иду вдоль распахнутых дверей под гул покинутых учителями свободных людей. В некоторых классах потише: там есть телевизоры – у них и кучкуются пропавшие учителя. Галину Алексеевну уже преобразили, она стоит в красивом брючном костюме, сообщающем о наличии у неё недурственной фигуры, и с распущенными тёмными локонами, помолодевшая примерно на целую мою жизнь.

Показывают первоклашку – первосентябрьские банты, сарафанчик и букет. Говорит чётко и рублено, как «идёт-бычок-качается»: «Галина Алексеевна, раньше вы были самой строгой учительницей в нашей школе, а теперь вы стали самой красивой учительницей в нашей школе».

От Яна приходит: «Срубили вторую голову Змею Горынычу». Смеюсь: это он про новую причёску – у меня знакомо перехватывает дух, как при полёте с уже родной, обкатанной, но всё ещё высоченной горки. Он снова читает мои мысли. Я правда начинаю верить, что он маг, волшебник, чудотворец: ещё немножечко потренируется и сможет видеть духов.

Четверг[6]. Солнечная осень, раскрашенная под хохлому, окончательно завершилась, уступив место жухлой темноте жостовских подносов. Льёт. Машинально проверяя контурные карты, прокручиваю в голове, в качестве развлечения, странное лирическое произведение – список учеников моего класса.

Александров, Василий

Антонов, Антон

Байронова, Маргарита

Биэлева, Мария

Буков, Даниил

Васильев, Александр

Виндмюллян, Луиза

Ганушкин, Николай

Гамильтон, Роза

Гейз, Долорес

Камелева, Алиса

Карминова, Роза

Мирандов, Антон

Мирандова, Виола

Розатов, Эмиль

Савельев, Григорий

Сирин, Владимир

Соловьевых, Игорь

Осин, Евгений

Фантазия, Стелла

Флейшман, Моисей

Шерва, Олег

Шеридан, Агнеса

Шленкер, Лена

– Ну-ка метнитесь тряпочку намочить. Да не тут, на первом этаже у столовой. Можете не спешить. Андестэнд?

Дети мои – темноволосая Роза, очаровательная Стелла, задира Флейшман – заговорщицки кивают, охотно бросая меня с оригами, ни у кого из нас не получающимся, и нарочито неспешно выходят из класса через дверь, которую Рома придерживает им, как швейцар.

– Есть минутка?

– Теперь, видимо, есть.

– Поговорить хотел.

Я стыдливо отворачиваюсь к окну, пытаясь найти что-нибудь важное в кронах каштанов, воспротивившихся естественному порядку вещей и не пожелтевших.

Ненавижу эту фразу. Её нужно запретить, предать анафеме, наказывать за её использование. Ничего хорошего не может быть сказано, если кому-то вот так заранее и серьёзно «надо поговорить».

Рома садится на парту, слишком низкую для него, рассматривает заусенец.

– Я тебя не обидел?

– Когда? Чем? – удивляюсь искренне.

– Да пошлятина какая-то получилась, я не хотел. Всё время фигня получается, когда…

Моё слушание слишком внимательно и начинает покалываться в пальцах. Чтобы разрядить свою внутреннюю атмосферу, встаю и наливаю в стакан воды из графина. Рома держит паузу и заканчивает, только когда я случайно встречаюсь с ним взглядом:

– …когда мне кто-то нравится.

Отпиваю воды, но вместо прохлады внутри всё обжигает горячим чаем. Я не такая девочка, я не хочу, я не привыкла, и не умею, и не хочу. Мне некуда это девать, у меня нет такого места, я не хочу, и мне не надо.

Но горячее расползается по мне, лавой стекая в низ живота.

Нужно куда-то себя расположить, и я возвращаюсь к своему идиотскому оригами – Рома молчит, – отупело смотрю в издевательскую инструкцию – молчит, – ничего в ней не понимаю.

– Слышишь?

Тщательно и бессмысленно проглаживаю сгибы уже сложенной бумажки. Это не делается так, нельзя такое говорить, нельзя такие вещи заявлять прямо, и их вообще нельзя просто словами.

Мне никогда и не говорили вот так.

– Я возьму? – Он тянется за новым листом бумаги, я киваю.

Садится за детскую парту напротив моего стола. Мусорным пакетом, болтающимся вокруг столба, меня вертит вокруг его спокойной уверенности. Вспоминаю раз, два, один за другим эпизоды, когда он возвращал мне детей сам – а не должен был, – подсаживался к нашему классу в столовой – я думала, к детям, – всё делал не то.

– Вот это идиллия! – киноплёнка обрывается, в зале вспыхивает ослепляющий свет: на пороге класса стоит Ян. – Я не помешаю вашему свиданию?

Привычная радость от его появления смешивается с привкусом страха и стыда, стекающего внутрь вслед за горячим, как будто я сделала что-то плохое. Кто-то, не успеваю разглядеть, засовывается в дверь и сразу закрывает её обратно. Становится почему-то ещё неловче.

– Нет, конечно. – Я улыбаюсь и по его глазам вижу, что улыбка выходит не очень хорошей, растерянной.

На Рому не смотрю. Ян подходит к нам.

– О, это мне? –