Не совсем так - Полина Олеговна Крайнова
– Как ты себя чувствуешь?
– Кажется, всё прошло. Благодарю тебя, спасительница! Это правда было вау, невероятно круто, что ты приехала, – говорит он, и все мои червоточинки заливает патокой. – Ни одна сука больше не предложила помочь.
Он откусывает кусок бутерброда и, включая телик, добавляет, жуя:
– Штаны эти не бери в следующий раз, лучше шорты жёлтые, там, на верхней полке. Ты вернёшься вечером?
Вот так просто. Между делом, с набитым ртом он вручает мне этот «следующий раз», как будто это что-то само собой разумеющееся, очевидно просто штаны на шорты поменять, а так и обсуждать нечего.
Невероятно.
Конечно, конечно, конечно, я вернусь вечером, что бы это ни значило.
Приходит ещё десяток вопросительных знаков от Леси.
Всё-таки стараясь быть незаметной, я протекаю мимо него в ванную с комком вещей под мышкой, переодеваюсь. Очень стыдно кладу штаны на место в шкаф. Он щёлкает каналы и шумно отхлёбывает кофе.
– Можешь, пожалуйста, полить драцену и Филю?
Филя – это филодендрон, драцена – это маленькая пальма, а лейки с отстоявшейся водой – на кухне в углу. Я тут не первый день.
За окном поменяли постельное бельё на новое, пышное, белое, на котором воскресным утром успели оставить следы только собачники на поводках и коляски с папами. Воздух немножко переливается снежной весёлой пылью – хорошо, когда зима начинается с солнца.
– Такая погода, прям на коньках кататься, – произношу и аж зажмуриваюсь: что ж я такое говорю, кому, на каких же коньках!
– Да, хорошо бы как-нибудь. – Он отвечает эхом, глядя в телик, и я выдыхаю.
Думала, нельзя такое говорить, всё-таки про лёд – это больное, непонятно, какие там чувства могут быть после всего, что с ним случилось.
– Мне казалось, ты говорил, что не катался ни разу с тех пор… – Я вытаптываю себе ещё немножко места в его истории. Надо бы уже остановиться, пока не нарвалась, но он такой нивчёмнебывальный, что удержаться невозможно.
Он продолжает смотреть заворожённо на экран – да что ж там такое интересное? Может, мне тоже надо? Потом отпивает, так же внимательно смотрит в чашку, будто там на дне тоже что-то любопытное. Гадает на кофейной гуще?
– Да, ни разу. Но, возможно, пришло время попробовать встать на лёд. Честно говоря, я не уверен, что могу хоть что-то…
Заворачиваюсь ещё поглубже в зелёную тень подоконника – не ручаюсь, что на моём лице сейчас нет жалости, а это совершенно неуместно. Не тот это Человек.
Он отпивает ещё кофе – уже не глядя, всё уже там видел – и поворачивается обратно к экрану. Там какое-то старое французское кино, совершенно мне не понятное.
– Кстати, Кирилл не приедет. У него там по работе аврал. Плюс у Сашки все эти утренники рождественские. Он вроде сначала не хотел идти, а потом ему купили костюм его обожаемого Человека-паука, и теперь отказывается лететь.
– А Сашка – это…
– Как, я ни разу не говорил? Сын его. – Эта новость удивляет меня даже больше, чем такая увлечённость этим глупым фильмом: Ян просто глаз от него не отводит. – Сашке четыре, он клёвый и суперумный, обожает динозавров и вулканы. Может назвать все действующие в России и в Штатах.
– Да и мог ли в вашей семье быть не особенный мальчик?
– Я особенный? – Он наконец поворачивается и смотрит прямо на меня.
– Ты невероятный, но слишком в лоб напрашиваешься на комплименты. Я думала, Кирилл не женат.
– Прошу заметить, на совершенно заслуженные комплименты! Кирилл разведён.
– А Сашкина мама тоже русская, да?
– А не слишком ли много вопросов?
И правда, слишком. Но такие новости – разведён и с ребёнком, который ещё и разбирается в вулканах! В Кирилле тоже удивительно всё, он тоже пример умопомрачительной веры в себя и, судя по всему, – обаяния. Даже не будучи знакома, я вижу, что эти мальчики (почему-то именно так, «мальчики», хотя я и гожусь в дочери старшему из них) – удивительно похожи, хоть и рождены от разных женщин, воспитаны в разных семьях, выросли в разных культурах. Голубая кровь, принцы, что с них взять!
Я собираю этого заокеанского Кирилла по кусочкам в красивый витраж, переливающийся на калифорнийском солнце где-то там, в удивительной стране – Америке, где единороги, и радуга, и школьники ездят за рулём длинных старых машин, отделанных под дерево, где ходит по улицам Кэрри Брэдшоу в жутко странных и жутко дорогих туфельках с розовым мехом, где утка в зайце, в утке яйцо, а в яйце избавление от всех горестей и печалей русского человека.
Молодая пара, лет двадцать пять, не больше: она с жидким хвостиком на голове, в бесформенных зимних ботинках и безразмерном пуховике, пугающе беременная; он с ещё не сошедшей до конца юношеской краснотой на щеках, с узенькими, обтягивающими худые ножки, как колготочки, джинсами, заляпанными сзади зимней слякотью. Они, конечно, как в рекламе, притворяются приторно-счастливыми, разглядывая всякую милую мелочовку в, вообще-то, мебельном магазине, щупая все коврики и шторки и изображая преисполненные радостью будни молодой семьи в несбыточных декорациях. Фу.
Мы с Лесей не то чтобы заняты чем-то уж принципиально другим, но от нас не разит вот этой показной счастливостью: посмотрите все вокруг, у нас любовь как в кино!
– И всё-таки это странно, что он тебе столько времени деньги не возвращал.
– Да забывал просто, и всё.
– Это же не ручку случайно к себе в сумку убрать. То есть ты не подумай, ты мне могла вообще не отдавать. – Леся явно смущается, она правда никогда бы не спросила сама и не вспомнила бы, и даже от такого диалога о деньгах ей неловко. – Просто мне кажется хреновым звоночком, что он столько времени «забывал». Разве нет?
– Да просто не до того было…
У меня не очень получается съехать с темы, но я делаю что могу, особенно с учётом того, что никаких денег Ян мне не возвращал. Прошло несколько месяцев, и я несколько раз подловила подходящую паузу, чтобы – очень неловко – спросить, и оба раза он чётко давал понять, что помнит, просто сейчас неудобно. А мне неудобно больше напоминать, волочить за собой эту краску, добавляющую нашим отношениям оттенок каких-то мелочных расчётов: я тебе десять рублей дал, ты мне три рубля сдачи. Не хочу так. Отдаст, когда отдаст.
Но
