Пасмурное утро - Цилия Лачева
— Какие мошенники, — говорила она мне, — распоряжаются государственным добром, как своим собственным!
Она раскрывала какие-то тетрадки, слюнила карандаш и сосредоточенно что-то писала. Вечером мы возвращались по грязным проселочным дорогам, лошади месили грязь, а мы кутались в свои легкие пальто. Двуколка гремела своим остовом, а заднее колесо мотовилом наматывало невидимые километры.
— Знаешь, — сказала вдруг Мита, — мне очень больно. Будто я сама себе оторвала крыло…
— Новое вырастет.
— Новое трудно прорезается… Я думала, что делаю это для людей, для села. Отдала им предназначенное для сева зерно… А ты знаешь, что такое сев?
Она спросила строго, внушительно, а я виновато молчала — знала в общих чертах, что такое сев, но ни я, ни мои родители никогда не пахали и не сеяли. Мы проехали мимо ее поляны, что у перекрестка дорог — на ней сказочным огненным чудовищем светилась новая мельница. Она питалась пшеницей, полученной законно, на трудодни. Яркие блики, как зарево пожара, осветили лицо Миты. И мне вспомнились забытые разговоры, которые таятся в памяти, словно семена, готовые дать ростки. Как-то рассказывала Мита о голодном годе — она тогда была совсем маленькой и все плакала и просила хлеба. И отец не выдержал, пошел за зерном, оставленным на семена. Вся семья стояла у порога и смотрела, как он шел, останавливался, снова возвращался и снова шел. Он так и не открыл амбара, а остановился посреди двора с пустым мешком; все вернулись в дом, не глядя друг на друга, не говоря ни слова.
— Пришли, попросили. И я отдала, — глухо произнесла Мита, — отдала зерно…
Я обернулась, — она так закуталась в шаль, что видны были только подбородок и сжатые губы, упрямые, скорбные. Такие гордые и честолюбивые люди труднее всего прощают самим себе. Я дотронулась до ее руки.
— Ничего, все уладится.
Она обеими руками прижала к себе сумку — в ней были все доказательства плутней продавцов, моливших «только подмахнуть», в ней лежали заказы, предложения, людские надежды — ее новые заботы и обязанности. И снова из темноты окликали голоса, и снова она безошибочно их узнавала. Люди спрашивали, что привезут в магазины, будет ли наконец та колбаса, которую они заказали… С ней здоровались уважительно, ей желали доброго пути. Село находилось неподалеку, можно было обойтись и без этих пожеланий. Но она благодарила, так как понимала скрытый смысл пожелания — легко запутаться в сложных сельских делах, сбиться с дороги. Мы продолжали свой путь, вдали уже виднелся новый магазин, светящийся, словно хрустальный фонарь.
Двуколка свернула в боковую улочку, послышался хлопающий стук — от верха коляски оторвался кусок обшивки, и ветер нещадно трепал его. А мне казалось, что это новое крыло выросло из свежей раны и пробует свою силу…
Птица, летавшая когда-то, не может довольствоваться жизнью в тихом пристанище, даже если это пристанище из стекла.
Звезда всходит вновь
Председатель сельсовета возвращалась из города. Ей в лицо дул теплый ветер, он приносил с собой запах дыма — где-то обжигали известь, — и она вдыхала его полной грудью. Городская сутолока, напоминавшая базар, утомила ее, все куда-то спешили, толкались, обгоняли друг друга. В конце концов она зашла в кафе, выпила кружку бузы и, глядя на улицу сквозь мутное стекло, зареклась как можно реже приезжать в город. От совещаний проку мало, а инструкции могут посылать ей в село. Сегодня дважды прерывали ее выступление, потом хвалили председателя из К. . . Председатель этот заочно окончил экономический факультет, всегда был подтянут, носил крахмальные рубашки. Она напряженно слушала его, глядя зорко и недружелюбно, а под конец шепнула сидевшей рядом и устало клевавшей носом женщине:
— Ничего-то он не смыслит в полевых работах…
Презрительно поджав губы, она посочувствовала тем крестьянам, которых кормят сухими цифрами и научными объяснениями… С совещания она ушла обиженной, не попрощавшись с секретарем. А, бывало, после окончания совещания она еще долго с ним спорила, препиралась, обвиняла, но расставались они всегда друзьями…
Успокоилась она лишь в автобусе. Среди пассажиров оказались и ее земляки, кто-то уступил ей место, почтительно о чем-то спросил и молча выслушал ответ. Ей захотелось рассказать о совещании, о молодом председателе, который лезет всех поучать, когда у него самого молоко на губах не пересохло, но она промолчала. Из открытого окна пахнуло запахом полей, хлеба уже зазеленели, и ее крестьянское сердце захлестнули повседневные дела и заботы.
Из автобуса она вышла совсем успокоенная, уверенная, что секретарь еще вспомнит о ней и сам явится в сельсовет. Он молодой, в сыновья ей годится. На совещании он не сказал ей ни слова, как всегда поглядывал на нее с мягким, добрым вызовом, но она чувствовала, что что-то не совсем ладно. Да, не совсем ладно… И всему виной был этот новоиспеченный председатель, который во всем ей возражал, говорил против нее, разумеется, не называя фамилии, и заявил, что ее методы устарели. У нее за спиной семилетний опыт, проработать семь лет, день за днем — дело нешуточное. Отнюдь не шуточное… А у него за плечами каких-то несчастных два года, хоть он и держится так, словно это добрый десяток лет. Смех, да и только.
Выйдя на улицу, она поняла, почему ей так не по себе, почему ей совсем не до смеха. Секретарь! Все исходило от него. С каким вниманием он слушал этого выскочку! Даже дыхание затаил. А ведь недавно центром всех совещаний, конференций и даже съездов была она, знаменитая Донка. Она умела вовремя пошутить, пропесочить кого следует, пожаловаться на мужа, который каждый вечер поджидал ее у сельсовета. Ее выступления напоминали те поздние апрельские деньки, когда моросит мелкий дождик, но за кудрявыми ласковыми облаками уже проглядывает теплое солнышко. Оканчивались они под рукоплескания и веселый смех зала, в перерывах к ней устремлялись журналисты, привлеченные ее внутренним светом. Она воспринимала внимание людей, как заслуженную, завоеванную награду — не каждая женщина способна так долго задержаться на столь ответственном посту, к тому же в засушливом, продуваемом ветрами делиорманском селе.
Председатель шагала по улице, и постепенно к ней возвращалась уверенность, ведь она ступала по своей земле. Мимо проходили
