Пасмурное утро - Цилия Лачева
Улицы и маленькая площадь были залиты асфальтом, и летом на нем отпечатывались следы овечьих копыт. Клуб, весь розовый, с «архитектурными излишествами», походил на дешевый торт. Его тоже построили во времена Миты. Люди так и говорили: «Это было при Мите», или: «Старуха сломала ногу… аккурат в тот день, когда сняли Миту…» А теперь говорят: «Когда сын женился, Мита распорядилась оставить молодым красивый сервиз… С продавщицами-то не договоришься». Бывший председатель сельсовета Мита Йовчева теперь заправляла сельпо.
Наверно, именно из-за Миты тянуло меня в это село. Когда-то мы вместе объезжали на общинной двуколке объединенные в кооператив села. Она разбиралась в запутанных делах, а я, поджидая ее, пила бузу в деревенских закусочных. Возвращались мы обычно под вечер, она, как правило, молчала, молчала и я, но нам было хорошо вместе. Много таких вечеров на моей памяти — теплых, пахнущих конской сбруей и сеном. Мешок с этим сеном шуршит у нас в ногах. Крутятся колеса старой двуколки — левое скрипит, как мотовило. Спускаемся в ложбинки, лошади цокают подковами по камням, и мы смешно подпрыгиваем. В хлебах стрекочут кузнечики, маленькие попрошайки, готовые развлекать муравьев за одно зернышко. Темная таинственная равнина страшит меня, словно заснувшее гигантское животное. Я говорю это Мите, она удивляется и смеется. Какое еще животное?.. Вон там светится молотилка, люди и по ночам работают. А вон там темнеют…
— Развалины крепости…
— Вот уж скажешь… Стены телятника. На днях подведут под крышу.
Она до тонкостей знала жизнь равнины, даже ночную. Из темноты раздавались голоса, люди здоровались с ней, а она останавливала двуколку, называла говоривших по именам, утрясала какие-то спешные дела. Люди внимательно выслушивали ее, отвечали коротко, уважительно, как солдаты командиру. Она принимала знаки уважения спокойно, как мать принимает любовь своих детей.
Неподалеку от села на широкой поляне, пересеченной дорогами, строили мельницу.
— Здесь я пасла когда-то гусей. Большое стадо…
И она мудро качала головой. И, казалось, она должна была понимать птичий язык.
С этих путешествий и началась наша дружба. Однажды я видела, как Мита по колено в воде таскала вместе с другими женщинами камни — помогала строить мост. Мы часто встречались на улицах: около камнедробилок и дымящегося свежего асфальта, по которому только что утюгом прошелся каток; а однажды вместе смотрели футбольный матч — местная команда играла с командой соседнего села. Жизненную дорогу Миты определяли директивы партии, они являлись движущими ею моторами. Она так вжилась в судьбу села, что даже часы досуга проводила с мотыгой в палисаднике у сельсовета — сажала то одно, то другое.
Рядом с ней я прозревала и успокаивалась, она всегда что-то планировала, обращала свои планы в цифры, сказочные колонки которых росли до небес.
И вдруг, как гром с ясного неба: Мита больше не председатель сельсовета! Сняли с партийным взысканием, в назидание селу, округу и всему свету. Мои знакомые бормотали что-то невнятное насчет какой-то пшеницы.
— Какая еще пшеница?
Они пожимали плечами: обыкновенная! Случается, что и пшеничное зернышко опрокидывает телегу.
Через несколько дней я уже была в селе. От автобусной остановки начала расспрашивать о случившемся. Какая-то старушка вызвалась проводить меня до Миты и по дороге рассказала, что кончилась у людей пшеница, и они пошли стучаться в председательские двери.
— Хорошенько постучишься, всегда откроют, — сказала старушка. — А мы стучались все разом… И уговорили, не оставлять же людей подыхать с голоду.
Старушка никак не походила на умирающую с голода, а на ногах у нее красовались вышитые чувяки. Да и прохожие были разряжены, как сваты. Старушка указала мне на свой дом — красивый, солидный.
— А Мита не выходит, притаилась, как больная мышь, молчит… «Что, у тебя, говорим, языка что ли нет? Иди, объясни все, как есть. Если понадобится, все село за тебя вступится».
— А зачем вступаться?
— Да как же, ведь она ради нас это сделала. Отдала пшеницу, чтобы нас накормить.
Миту я застала в кухне. Сгорбившись, она сидела на лавке. Я впервые видела ее в кухне около холодной печки, под которой стояли ее туфли. Туфли были такими грязными, словно она сотни километров брела по мукам. Смеркалось, но мы сидели в темноте друг против друга и молчали, как чужие — или, как очень близкие люди, понимающие друг друга без слов. Вот она наклонилась и посмотрела в окно, за которым лиловел шумный, как река, вечер. Мне показалось, что Мита закрыла на замок свою душу, а ключ бросила в глубокий колодец. Ничего не сказали мы друг другу в эту ночь, только перед сном обменялись несколькими фразами. Неискушенная в писательских делах, она сказала:
— Моя жизнь — целый роман. Иногда мне хочется сесть и описать ее. Читали бы люди и плакали.
— А почему плакали?
Мне хотелось убедить ее, что происшедшее с ней — обыкновенное житейское дело.
— Плакали бы, — упрямо повторила она, и в глубине ее глаз засветились желтоватые пятнышки, как у злых собак, привязанных цепью. Как всем нам, труднее всего ей было понять саму себя.
Наутро я пошла к парторгу. Вот что произошло в этом маленьком селе, что на известное время всполошило весь округ и даже вызвало приезд инструктора из, так сказать, высшей инстанции. Село шагало вперед большими быстрыми шагами, спотыкалось иногда, как это нередко случается с теми, кто решил быстро достичь благоденствия и поразить окружающих. Все шло как нельзя лучше, люди и домов понастроили, и всякой всячины по-накупили… Начали откармливать хлебом овец и свиней. Чего его жалеть! А зерно возьми да и кончись за два месяца до аванса. Тут-то его сразу оценили, затосковали по белым деревенским караваям. Отправились всем миром к Мите и председателю кооператива. И те не устояли перед просьбой народа, извлекли зерно, что оставили для сева, и роздали. Так обстояло дело. Председателю дали условно четыре месяца, а Миту сняли с работы.
— Я в то время находился в городе. Лечился. — Парторг пожал плечами и беспомощно и снисходительно развел руками.
Через несколько месяцев Миту назначили председателем сельпо. Я снова приехала ее повидать — она сидела в своей новой стеклянной клетке, возле нее сновали припорошенные снежком женщины, в кривой поверхности стекла отражались их раскрасневшиеся лица. Мита поставила неподалеку от печки журнальный столик, расставила стулья. Женщины усаживались, рассказывали о своих делах — как раньше в сельсовете. Но Мита изменилась — скажет слово и снова погрузится в тяжелое молчание.
— Завтра поеду по селам, — сказала она мне.
