Поезд до станции N. Хроника одной поездки - Валерий Яковлевич Лонской
Чувство внутренней свободы, еще довольно робкое, появившееся в нем после исповеди, все же взяло верх. И Грыжин решил, что он с места не сойдет, и тут же вызвал проводниц, рассчитывая на их помощь.
Майор не стал миндальничать, а, недолго думая, ударил Грыжина кулаком в челюсть, после чего искусствовед вывалился в коридор и без чувств завалился на пол.
Черкизов вышел из купе. Посмотрел на лежащего, прикинул свои силы – сможет ли он в одиночку дотащить тело до своего купе. Огляделся по сторонам. Увидел Костяна, вышедшего в коридор.
– Эй, блатной! – позвал его майор. – Как там тебя… Костян? Иди сюда. Помоги дотащить эту рухлядь до третьего купе.
Костян настороженно относился к майору (все же представитель власти!), но уж больно ему понравилось слово «рухлядь», которым тот обозвал лежащего на полу лысого фраера, и он согласился помочь «мусору».
Вдвоем они подняли Грыжина с пола и поволокли в купе майора.
Шнягин, сидевший на диване и тупо глядевший в пол, увидев, как Черкизов вместе с Костяном втаскивают в купе находящегося в обморочном состоянии Грыжина, растерялся. Ему порядком надоели «спектакли», которые устраивал майор, не считаясь с желаниями соседа по купе. Тик Шнягина, который было прекратился, проявился с новой силой.
Грыжина, точно тряпичную безвольную куклу, усадили на диван. Майор уселся напротив.
Костян хотел уже уйти, но тут увидел, что Шнягин раз-другой подмигнул ему левым глазом.
– Ты чего? – весело поинтересовался Костян.
– Ничего…
И опять подмигнул.
– Ты что мне подмигиваешь, словно бабе! – озадачился Костян. – Жопошник, что ли?
– Иди-иди, – не стал ему ничего объяснять Черкизов, – помог и иди…
Костян криво улыбнулся в ответ и удалился.
В эту минуту искусствовед окончательно пришел в себя. Сдвинув брови, вгляделся в сидящих напротив Черкизова и поникшего головой Шнягина, у которого дергался левый глаз и который всего сутки-другие назад был холеным и уверенным в себе мужчиной. Грыжин не мог сообразить, как он оказался в чужом купе. Потом, сосредоточившись на лице майора, на его красных глазах, бесовски сверкавших, вспомнил, как отказался идти за чекистом и тот ударил его кулаком в лицо.
В то же самое время, когда несчастный пытался вспомнить ход событий, по коридору в сторону купе, к которому был приписан Грыжин, с деловым видом прошла проводница Ангелина, которую искусствовед успел вызвать до того, как майор нанес ему удар в лицо.
– Вызывали? Чего желаете? – спросила она у бухгалтера, которого била дрожь.
– Ударил и утащил!! – хрипло выдохнул тот.
– Кто утащил? Кого?
– Моего соседа… Ростислава… Чекист из третьего купе…
– Майор? – переспросила проводница. – С какой целью?
– Будет пальцы ему ломать… Или что похуже…
– Да нет… – отмахнулась Ангелина.
Бухгалтер проявил несвойственную ему строптивость.
– Что значит «да нет»! – возбудился он. – Кто отвечает за покой и душевное состояние пассажиров в дороге? Вы, проводники! А вы, выходит, потакаете этому гаду?
– Никому мы не потакаем. У нас ко всем одинаковое отношение.
– Этот майор считает, что ему все можно… – продолжал негодовать бухгалтер. – Немедленно верните обратно моего соседа! – потребовал он.
– Мы не можем вмешиваться во внутренние взаимоотношения пассажиров, только в исключительных случаях, – объяснила Ангелина.
– Это исключительный случай!
– Не уверена…
Бухгалтер взмахнул руками.
– Черт возьми, даже не предполагал, что в обществе мертвых тоже имеются типы с привилегиями!
Ангелина скупо улыбнулась.
– Может, вам чаю принести или чего-нибудь покрепче?
– Веревку мне принесите! – выкрикнул бухгалтер.
– Какой вы боевой, – сказала Ангелина. – А по виду этого не скажешь… Ладно, зайду в третье купе, выясню, в чем дело.
И она вышла в коридор.
Не прошла проводница и трех шагов, как перед ней вырос Костян и попытался заключить ее в объятия.
– Как звать тебя, рыжая? – в свойственной ему фамильярной манере спросил он.
– Ангелина.
– Ну что, давай перепихнемся? – предложил Костян. Половые гормоны не давали ему покоя.
– Нам не положено, – сухо ответила проводница, не настроенная развивать эту тему.
Костян ухмыльнулся.
– А мы никому не скажем… Давай!
– Не хочется, – заявила проводница, желая уязвить бесцеремонного кавалера.
– Ты на себя в зеркало смотрела? – обиделся Костян.
– Смотрела, – невозмутимо ответила Ангелина.
– И как?
– Хороша.
– Ты, наверное, плохо видишь, – решил оскорбить ее Костян и выпустил Ангелину из рук.
И неожиданно для самого себя завернул в первое по ходу купе.
Там он увидел старуху, которая читала книгу, и девочку, рисовавшую за столом картинку цветными карандашами.
– Пардон! – растерялся Костян и попятился назад. – Я, кажется, не туда…
Старуха оторвала глаза от книги, сдвинула очки на нос.
– Ты кого-то ищешь, милок?
– Любовь ищу… Но в этом вагоне одни жмурики! – вздохнул Костян.
И хотел уже выйти, но неожиданно передумал и повернулся к старухе лицом:
– А скажи, мамаша… Ты вот старая, много повидала, книжки читаешь… Мне двадцать восемь, а я уже – слетел с копыт… Зачем я жил? Для чего? Зачем ты жила? Зачем эта сука, майор из третьего купе, жил?
Старуха вгляделась в Костяна. Поднялась, села.
– Это каждый сам должен определить, – сказала она.
– Сам? – удивился Костян и присел на диван, на котором сидела девочка. – Выходит, Бог дал мне жизнь, а я должен определить, для чего Он ее дал?
– Есть Бог или нет – вопрос неясный. Поэтому человеку самому необходимо разобраться со смыслом своей жизни.
– Вот те раз… – Костян окончательно растерялся. – Значит, я сам должен решить, на черта меня мать родила?
– Да, парень, ты… А ты, я догадываюсь, жил непонятно как, кидался то в одну сторону, то в другую, и тут, оказавшись в этом вагоне, спохватился.
–Черт возьми! Но вот майор этот, погоняло для бакланов… Он, по-твоему, тоже сам должен был определить смысл, как ты говоришь, своей жизни?
– Да.
Костян покачал головой.
– Знаешь, мамаша, мне больше нравится, когда Бог есть. Если Он дал тебе жизнь, то Он и решает, кто ты и зачем!
Старуха улыбнулась.
– Конечно, проще жить, когда всё за тебя решают другие. В семье – родители, на работе – начальник, в любви – женщина. И за всё дурное берет на себя ответственность Господь Бог. Поди, как хорошо: я выбил человеку зубы, а отвечает за это Бог! Нет, парень, на то тебе и выбор дан. Направо пошел – добро нашел, налево пошел – в дерьмо вошел. Вот и весь выбор.
– Ну, допустим… А как вот эта кроха? – Костян указал на девочку, продолжавшую рисовать, которую не интересовал малопонятный разговор взрослых. – Она ж совсем… дитё… Мало что петрит… – Костян впервые в жизни использовал в разговоре слово «дитё» и сам удивился, что знает его. Обычно маленьких девочек он называл
