Поезд до станции N. Хроника одной поездки - Валерий Яковлевич Лонской

«сикухами», а тут из глубин школьной памяти выплыло это благостное слово «дитё», приведшее Костяна в смущение. – Как она, – продолжал он, – в свои годы, с детскими мозгами, может определить, зачем ей дана жизнь, которую она к тому же уже потеряла?

Старуха улыбнулась, с любовью взглянула на девочку. И вновь повернулась к Костяну.

– Тут есть загадка. Надо думать…

Ангелина по дороге к себе, как и обещала бухгалтеру, зашла в третье купе. То, что она увидела там, надо сказать, ее озадачило.

Шнягин покорно сидел с полотенцем на голове, закрывавшим его лицо. (Черкизов, как и в случае со старухой, накрыл его, чтобы тот своим подмигиванием не отвлекал Грыжина.)

– Что тут у вас? – спросила Ангелина.

Майор невозмутимо взглянул на проводницу.

– Вот, выясняю, как этот гражданин, – он кивнул на Грыжина, – родине служил. Хорошо ли, плохо ли… Если хорошо – зачет, если плохо – неуд.

– И зачем это?

– Чтобы понять, можно ли с ним идти в разведку или нет?

– В какую разведку? Вы о чем?! – напряглась Ангелина. – Вы уже прошлые люди…

–Это мы еще посмотрим, кто прошлый, а кто нет, – заявил Черкизов.

Ангелина бросила взгляд на Шнягина и спросила:

– А замминистра зачем полотенцем накрыли? Уважаемый человек…

– Чтоб не отвлекал того, кого допрашиваю… И потом, ему без разницы, как сидеть – с открытым забралом или закрытым. Скажи, Леонид!

– Да-да. Полотенце мне не мешает. Так даже легче думается о прошлом, – ответил Шнягин.

– Послушайте, майор, отпустите этого мужчину, – сказала Ангелина, имея в виду Грыжина. – У вас нет права допрашивать его. Иначе мне придется доложить об этом начальнику поезда.

Черкизов вызывающе усмехнулся.

– Ваш начальник поезда мне не указ. Я офицер ФСБ с особыми полномочиями! И могу действовать на любой территории так, как посчитаю нужным.

– Ладно, – сказала Ангелина. – Я доложу об этом.

И вышла за дверь.

Через две минуты начальник поезда уже знал о том, что происходит в третьем купе.

В вагоне включилась громкая связь, и все услышали его голос. Начальник поезда обратился к пассажирам с просьбой соблюдать порядок и проявлять терпимость по отношению друг к другу. В противном случае он будет вынужден принять необходимые меры. «До окончания поездки осталось трое суток, и постарайтесь провести их достойно», – заявил он в конце.

Майор Черкизов, к которому в первую очередь относились слова начальника поезда, проигнорировал сказанное по громкой связи и продолжил свое дело.

– У меня к тебе вопрос, шалтай-болтай, – сказал он, обращаясь к Грыжину. – За кого ты голосовал на прошедших выборах? Поди, за либеральное гнилое «Яблоко»? Я по твоей роже вижу! Чем же тебе не угодила правящая партия? Страна встала с колен. Народ сыт, одет… у каждого смартфон в кармане, каждая вторая семья имеет автомобиль… Выходит, ты против сильного государства, за развал и хаос?

Грыжина оскорбило, что майор обозвал его «шалтаем-болтаем». И хотя он был человеком осторожным и многое делал в угоду правящей власти, но тут в нем взыграло чувство протеста. К тому же он полчаса назад исповедовался в своих грехах отцу Иоанну и считал отныне зазорным идти по прежнему пути.

– За кого я голосовал – мое личное дело… – заявил он. – Скажу одно: я всегда был за честные выборы.

– Ах, ты был за честные выборы, – прищурился Черкизов, и рука его по-змеиному поползла по дивану в поисках лежащих где-то поблизости щипцов для колки орехов.

Возбужденный Грыжин не обратил внимания на движение руки майора, но по выражению его лица понял, что сейчас последует что-то нехорошее. Быть может, новый удар в лицо. И он невольно подался назад, закрывая лицо руками.

Но тут случилось неожиданное. Черкизов вдруг как-то сник, закрыл глаза и отвалился на спинку дивана. То ли уснул от усталости, то ли потерял сознание.

В четвертом купе, услышав обращение по громкой связи начальника поезда к пассажирам, Саморядов сказал:

– Сдается мне, что майор из третьего купе опять устроил какую-то пакость. Или Костян куролесит!

– У этой парочки, при всей их социальной разнице, есть что-то общее, – заметил Звездинцев, – как у всех склонных к насилию… Я читал мемуары одного заключенного, выжившего в Освенциме… Так вот, он пишет, что у него было такое ощущение, что все надзиратели в концлагере – близкие родственники, так они походили друг на друга и внешне, и внутренне…

В разговор вступила Наташа.

– Вы слышали, начальник поезда сказал, что осталось трое суток до конца пути… Выходит, мы уже шесть суток в дороге? Ужасно!

Саморядов достал из куртки карманный календарь, в котором он, пытаясь следить за ходом времени, зачеркивал числа. Взглянул, сколько прошло суток.

– Любопытная вещь, – сообщил он, – я, опираясь на свои ощущения, зачеркивал числа в своем карманном календаре, и у меня тоже вышло шесть суток…

Звездинцев зевнул, прикрыв рот рукой.

– Может быть, настало время отдохнуть? – деликатно заметил он. – Все равно ничего другого, кроме тьмы египетской за окном, нас не ждет… – И он устремил взгляд во тьму и сидел так несколько мгновений с хмурым выражением на лице. – Вы знаете, – проговорил он, – тьма бывает разная… Теплая, холодная, тупая… Но здесь она какая-то мерзкая, бесцеремонная, как убийца, который только и ждет момента, чтобы вонзить вам нож в спину…

Наташа поднялась с дивана, протянула руку Саморядову.

– Идемте в наше купе… – Она заметно нервничала оттого, что вынуждена произносить эти слова. – А Матильда останется здесь, с Антоном Петровичем…

Такова была общая договоренность: Саморядов на некоторое время переходит в купе сестер, а Матильда занимает его место. В этом случае, если Костян обнаружит Наташу в одном купе с мужчиной, то он оставит ее в покое.

Саморядов ждал этого момента, у него радостно билось сердце оттого, что он проведет многие часы наедине с Наташей. Ему нравился запах ее волос, ее сдержанная улыбка, синие доверчивые глаза. Ее негромкий голос.

Войдя в свое купе, Наташа опустилась на диван. Саморядов присел рядом. Оба долго молчали, не зная, о чем говорить и чем заняться.

Когда молчание уже стало тягостным, Наташа заговорила:

– Вы знаете, чего мне сейчас захотелось?.. Не угадаете. Увидеть, как идет дождь. Обычный неспешный дождь. Услышать его шорох, увидеть скольжение капель по оконному стеклу… И как от капель трепещет листва на деревьях… А деревья при этом будто переговариваются, желая сообщить друг другу нечто сокровенное, известное только им. Я подолгу могла смотреть в окно, когда шел дождь… Он меня завораживал. Не ливень с раскатами грома, вдруг обрушившийся с небес, от сытых струй которого закипает все вокруг, точно в кастрюле, а тихий