Отчуждение - Сафия Фаттахова

Этот старый мир, скроенный вручную и преданный забвению, ничуть не тускнея, существует до сих пор если не в сердце Стамбула, то в его яремной вене.

– Вы так хорошо помните, что было двадцать лет назад. Я бы уже все забыла!

Собеседница улыбается уголком рта.

– Потому что там прошли лучшие годы моей жизни. Дальше все было как-то так, – и она цокает языком.

Лизе больше не передается ее страх, но в грудной клетке звенит растерянность. Ускользающие чувства раздражают Лизу, ей так ничего и не становится понятно.

– Вы надолго на побережье? Не хотите еще прийти ко мне?

Она говорит, что повторит урок и придет, закидывает сумку на плечо и быстро вылетает из комнаты, как испуганный мотылек. Или олененок. Больше всего она похожа на смоляного олененка – крупные глаза, дробные руки. Она уходит, как уходят и другие женщины, что являются к Лизе отворить дверь в звучание осиянного слова, и она встречает всех неизменным пожеланием мира, милости и благодати.

Расплавленное олово

Казашка, похожая на темного Бэмби, снова приходит к Лизе исправлять чтение священной книги. Она читает быстро, нараспев, заталкивая гортанный звук «айн» слишком глубоко и превращая легкий «за» в отчетливо межзубный. Лиза говорит ей:

– Не переживайте, вы нарабатывали ваши ошибки годами, они не отпустят вас так быстро, они к вам уже привыкли.

Олененок смеется, и как же чудно это умение смеяться сквозь страх. Женщина выглядит вполне довольной и счастливой, даже когда ужас переливается в ней расплавленным оловом.

– По Стамбулу скучаете? Кажись, чайки Босфора никого не отпускают.

– Я похожее слышала про Каир. Кто испил воды Нила, тот всегда хочет к Нилу вернуться. Но я не скучаю ни по Каиру, ни по Стамбулу. Большие города меня утомляют.

– Стамбул может утомить.

Опять рябь страха покрывает горизонт. Лиза собирает в патронташ всю свою прямолинейность.

– Вы чего-то боитесь? Мне кажется, вас пугает Стамбул.

Она глядит Лизе прямо в глаза, в их уголках цветут первые морщинки, и резко отвечает, так резко, как не принято отвечать тем, кто тебя учит:

– С чего вы взяли?

Лиза заходит издалека:

– Многие трагедии не произошли бы, если б герои с самого начала говорили правду. Почти все коллизии в литературе построены на недоговаривании. Но у нас жизнь, а не литература, и живем всего два раза, причем финален только один. Поэтому я вам расскажу кое-что. У меня что-то вроде шестого чувства, я замечаю эмоции людей, даже если они их скрывают. Когда вы зашли ко мне в прошлый раз, я ощутила ваш страх. И сегодня вы опять боитесь. Вам нужна помощь?

– Вам позвонила моя дочь? Это она все подстроила?

Лиза хмурится и всплескивает руками.

– Нет, мне никто не звонил.

Асель повышает голос:

– Но откуда вы узнали?

– Я ведь сказала, я просто чувствую то же, что и вы. Вот сейчас вы злитесь и боитесь, что ваша тайна раскроется. Сильно боитесь.

– Тут не надо быть семи пядей во лбу вообще-то, чтобы это понять! – возмущенно отвечает Асель и спохватывается: – Устаза, простите, я что-то не понимаю, что происходит.

Лиза неловко выставляет руку ладонью вперед.

– Простите. Я лишь подумала, что смогу помочь.

Гостья разочарованно смотрит.

– Я думала, вы знаете, что такое адаб [48]. Думала, у вас хузур [49]. Все говорят о вас только хорошее, устаза.

Лизе обидно, что на нее злятся за желание помочь, но не хочет показаться грубой, невоспитанной и сварливой. Это несправедливо – она ведь сказала правду, почему же все вышло так ужасно, почему Асель недовольна, почему не принимает ее помощь. Гостья накидывает чаршаф, поправляет складки на плечах и груди. Лиза говорит быстрее, чем обычно, чтобы цикута не просочилась в паузы между словами:

– Извините меня. Я перешла где-то границу. Не стоило мне вмешиваться. Мне стало любопытно и захотелось что-то для вас…

Асель обрывает ее:

– Любопытно?! Послушайте мое наставление. Вам надо работать над собой. Я говорю это без всякой злости, искренне хочу вам помочь. Уроки принесли мне много пользы, устаза. Я не вернусь, ассаляму алейкум.

И она уходит, и с черного шелка ее одежд скатывается блестящая злость и сверкающий страх. Повизгивая, они заползают Лизе за воротник, и она колко-робко ежится.

Замиль и Ибрахим

Та гора далекая

Юсуф привозит сына на урок арабского к устазу Замилю. Два раза в неделю устаз читает с Ибрахимом первый том знаменитого «Мединского курса» [50], по которому учит арабский добрая половина мусульман в России. Они читают втроем полуденный намаз, а потом немного нараспев произносят праздничный такбир – особую молитвенную формулу, которую читают после намазов в ключевой период хаджа и паломники в Мекке, и те, кто остался дома.

Ибрахим не сделал домашнее задание – вчера вечером он клеил наклейки с футболистами в специальный альбом и совершенно забыл составить предложения с нужными словами. Всю дорогу до красивого желтого дома устаза Замиля он волновался, даже ладошки вспотели. Но учитель не спросил про задание, как будто и сам забыл о нем.

– Читай.

Ибрахим читает уже бегло, хотя поначалу путал «ба» и «нун»: буквы похожи, но у одной точка сверху, а у другой снизу. Неотличимы сперва и «сад» с «та»: «сад» – лебедь пригнул шею к земле, на, наступай; «та» – лебедь выпрямил шею [51].

– Абвабуль-масджид мафтуха. Двери мечети открыты. Ан-нуджум джамиля. Звезды красивые. Тилькат-таира кабира. Этот самолет большой.

– Тот.

Ибрахим отрывается от книги.

– Тот?

– Тот самолет, а не этот. Мы с тобой проходили разницу между «хазихи» и «тилька».

Ибрахим сжимает кулаки, он не любит ошибаться. Учитель спрашивает:

– Так в чем разница?

– Знаю, знаю. «Тот» – далеко, «этот» – близко.

Устаз Замиль кивает:

– Примерно, да.

На самом деле, разница не очень понятна никому. Эти радости низринуты, они уже стали те, далекие, радости. То неизведанное одиночество больше не несет вахту на горизонте, оно прямо здесь, вместо любых птиц в руке, это родное одиночество.

Родители Ибрахима развелись и рассказали ему о разводе. Отчего-то ему не грустно и не страшно, наоборот, это такое захватывающее приключение – что-то происходит, и можно не спать допоздна, и играть сколько хочется, и на губах привкус перемен.

Он слышит, как мама плачет, и маму, конечно, жалко. Он хочет ее рассмешить, корчит рожи и с разбегу шлепается на пол, как клоун. Но маму трудно развеселить, часто она начинает плакать еще сильнее, когда смотрит на Ибрахима.