Пчелы - Екатерина Нигматулина
— Ее еще же Веронике донашивать! Мы с Зоей, с Зоей скидывались, вместе покупали! Это же… Это же!.. — Мама села рядом с Аглаей на корточки, начала раздевать. Из уголка ее глаза ползла блестящая слеза, улиткой оставляя на щеке липкий черный гуа-шевый след.
Маму было очень-очень жалко, у нее беда стряслась какая-то. Аглая поднесла мокрую варежку к маминой щеке, вытерла улиточную слизь. Но мама не успокоилась, она втянула носом воздух, сморщилась, и тут… черногуашевых улиток стало много-много, они побежали наперегонки по маминым распухшим щекам. Кто быстрее до подбородка?! Это были неправильные, так-быстро-не-должны-бе-гать-улитки. Аглая три раза вдохнула носом соленый воздух, надула губы, хлюпнула, зажмурилась и тоже заревела, мокро и обжигающе.
— Видишь! Видишь! Что ты с ребенком сделал! — Мама, всхлипывая, сняла с Аглаи шапку-шлем, пригладила вспотевшие волосики, крепко обняла. — Глаша, Глаша, ты не ушиблась? Нет?
Аглая замотала головой, которая наконец начала двигаться. Мама расстегнула шубку, вынула из нее Аглаю, встала, пошла на кухню — там светлее. Аглая перестала плакать, перекачивающимся пластиковым серым осликом в валенках подошла к маме, ойкнула.
Шубка была вся… вся… будто ее мальчишки во дворе грязевыми снежками расстреляли. Из желтого тигренка превратилась в бурого медвежонка. Такую Вероничке не отдашь. Бедная Вероничка из-за них с папой осталась без шубки! Аглая обернулась на переминающегося с ноги на ногу папу. Папа все еще стоял на пороге. Под его большими галошами растекалась грязная снежная лужа, валенки от страха описались, как Аглая, когда ее в детстве Дед Мороз напугал.
Мама всхлипывала и что-то все время говорила то шубке, то папе, то шубке, то папе. Шубка и папа молча переглядывались, не отвечали.
— Давай, Агуля! — Бабушка наконец отпустила рот, непослушные слова успокоились, больше выскочить не пытались. Бабушка встала с галошницы, подхватила Аглаю на руки, понесла в ванную. — Ты как чертенок! Мыться пошли!
Шубку потом отдали в химчистку на Горводокачке. Она стала как новенькая, пахла лимонными корочками. И Вероничка ее носила, и тети-Феклина внучка. А на санках с вала они с папой больше никогда не катались. И рассыпанные чертом перед Солохой звезды в мороз, лежа на снегу, не видели.
* * *
За кольцевой дорогой, в поселке, Аглаю догнал Гудвин.
— Аглая, здравствуй! Aren’t I lucky to have caught you here?![14]
— Здравствуйте.
«Кот. К-а-у-г-х-т», — повторила Аглая про себя. На английский она переоделась. Мамина красная водолазка, темно-синие джинсы клеш, дядя Валера им с Вероничкой одинаковые из Китая привез, самое похожее на Полинино из того, что было у нее в гардеробе.
— Ты отлично включилась в учебу, Аглая. Если так и дальше дело пойдет, всех перегонишь. — Гудвин легонько толкнул Аглаю в плечо.
В водолазке было жарко. Итальянская. Escada, 100 % шерсть.
— Красиво, да?! Люблю наш поселок. Вроде время здесь есть, а вроде и нет его. Безвременье, в котором можно встретить удивительное. Тебя, например. Ты чего так рано? — Гудвин подпрыгнул, подстроился под Аглаин шаг, ответа не дождался. — Знаешь, я переживал, придешь ты или нет. Ты такая напуганная была на тестировании. И вот я, представляешь, думал о тебе, гадал. Придет. Не придет. Так ты еще и на первый урок опоздала, заставила меня поволноваться…
— Но я не опаздывала…
Аглая заправила за ухо пушистые волосы, сегодня пошла с распущенными, может, от этого еще так жарко. Надо было хвост завязать.
— То есть я опоздала…
Гудвин улыбался, но не ртом, а глазами и носом, она тоже улыбнулась.
— Меня в школе задержали…
— Хорошо понимаю твоих педагогов. Я бы тоже тебя с удовольствием задерживал после уроков… Ты не куришь? — Гудвин достал пачку сигарет Camel, смахнул вверх крышку большим пальцем, предложил Аглае.
Аглая испуганно уставилась на сигареты, будто Гудвин ей, как Лешка, рогатку протянул и предложил стрелять по голубям.
— Ну и правильно… Сможешь найти ошибку? — Гудвин кивнул на пачку.
Папа такие не курил. Camel Filters. Turkish & American Blend Cigarettes. Пустыня. Пальмы. Пирамиды. «Может, в слове cigarettes одна буква t?» — подумала Аглая, но ничего не сказала, замотала головой.
— Помнишь, как это было: «У верблюда — два горба, потому что жизнь — борьба!»[15] Camel на английском «верблюд двугорбый». А у этого горб один. «Вы либо австралиец, либо немецкий беженец»[16]. — Гудвин сам себе улыбнулся. — Вот так. Ошибка, а красиво! И какой успех. — Гудвин подумал, убрал пачку сигарет в карман.
Аглая гармошкой задрала рукава водолазки. Надо было футболку надеть. Это не Подмосковье, а египетская пустыня какая-то с одногорбыми верблюдами.
— Давай лучше расскажу что-нибудь интересное. Вот, например… — Гудвин кивнул на деревянную избу справа.
В поселке было много таких. Голубые потертые наличники с облезшими дощечками — клавишами металлофона в ряд. Можно взять молоточек, постучать. В таком доме жила тетя Фекла, они в ее погребе земляном, холодном царстве Кощея Бессмертного и мышей, картошку хранили.
— Жаль, все это умирает. Мимолетная красота. Видишь, верхняя часть наличников — это металлургические клещи, вон там, на кокошнике. — Гудвин остановился, взял Аглаю за плечи, повернул, правой рукой шмыгнул ей под вспотевшую подмышку, показал на окно.
Черт, он же поймет, что она вспотела.
— Плотники что видели, то и вырезали. Знаешь, зачем их вообще придумали, наличники? — Гудвин вынул руку.
Про наличники Аглая ничего не знала, зато знала, что никогда в жизни больше эту дурацкую водолазку не наденет.
— Деревянные дома усадку дают, между домом и рамами щели образуются, наличники их закрывают. Всю эту красоту наводить стали позже корабельные плотники, те, что ладьи мастерили; помнишь обереги на носу от бушующих стихий, драконы, козлы, тигры, бычьи головы?
Они повернули за угол.
— Как быстро мы с тобой пришли. Говорю же, безвременье. Чувствуешь? — Гудвин остановился у калитки, под липой, втянул воздух. Замолчал.
Липа ровная, высокая, желтизну свою уже почти промотала, жухла цветом вафельного стаканчика. Ясно же, со дня на день подхватит простуду — душно что-то, жар, что же так душно, — счихнет оставшиеся листья, останется стоять голая, ждать зиму, а потом сдастся зиме в плен, до весны.
— Да, дождем пахнет. — Аглая посмотрела туда же, куда и Гудвин, на липу.
— Озоном, Аглая, озоном. У дождя нет запаха.
— Как это нет? — обиделась Аглая. Они с Вероничкой и Бабушкой всегда дождь нюхали, открывали настежь окна, высовывались с ковшиками, набирали вкусную дождевую воду и пили потом ее по капле из игрушечных стаканчиков, как волшебный
