Музей неудач - Трити Умригар
— Спасибо, — ответил Мехернош и всмотрелся в Реми. — Ты же не отсюда? Ты иностранец?
Реми действительно ощущал себя иностранцем в этот приезд в Бомбей, но почему-то внутренне воспротивился такому определению.
— Я живу в Америке, дядя, — сказал он. — Но вырос здесь. Коренной бомбеец, до мозга костей.
Мехернош кивнул.
— Моя дочь тоже уехала в Штаты. Живет в Сиэтле. — Он вздохнул. — Такова судьба парсов. Америка забрала детей у многих из нас.
— Мне жаль, — сказал Реми, словно извиняясь от имени всей парсийской диаспоры и борясь с желанием взять старика за руку.
— Почему жаль? Надо ехать туда, где много возможностей. Ведь именно это привело в Индию наших персидских предков. Моя Джесси хорошо устроилась в Штатах.
Реми вспомнил слова Сируса об Америке. Тогда он уже встретил Кэти, перед ним открывалось новое будущее — казалось, будто кто-то раздвинул тяжелые портьеры и впустил солнечный свет в темную-темную комнату. Сирус был владельцем одной из крупнейших инженерных компаний в Бомбее, но давно смирился, что его сын, интроверт и творческая личность, не пойдет по его стопам и не будет заниматься семейным бизнесом. «Не возвращайся, — сказал он ему по телефону. — Строй свою жизнь в Америке. Не позволяй никому лишить тебя мечты. Твое счастье и успех станут моей наградой, Реми. А о матери не беспокойся — я с ней поговорю. Она образумится, увидишь».
Червоточина горя, поселившаяся в груди Реми после смерти Сируса, начала расползаться. Будь Сирус жив, ему сейчас было бы намного легче. В представлении Реми отец походил на Индиану Джонса: вооруженный метафорическим мачете, он сносил все препятствия на пути сына — хоть семейные, хоть бюрократические. Реми взглянул на сидящего рядом дрожащего старика и пожалел незнакомую Джесси из Сиэтла. Мехернош любил дочь, это было очевидно, но Реми знал, что отец Джесси не готов сгореть дотла, лишь бы не вспыхнул ни один волосок на ее голове. Никто из его знакомых на это не пошел бы. Кроме Сируса.
Парсийские отцы. Сентиментальные, любящие — о таких говорят «душа нараспашку». Конечно, бывали и исключения. До него доходили истории о парсах-алкоголиках, абьюзерах, жестоко обращавшихся с детьми и женами. Ему повезло дважды в жизни: один раз с отцом, другой раз с Кэти. Незаслуженная удача. Может, его тернистые отношения с матерью просто призваны уравновесить это счастье.
Зазвонил телефон: Шеназ. Реми похолодел: что, если Моназ связалась с ней, и теперь Шеназ звонила сообщить, что усыновление состоится? Он виновато улыбнулся Мехерношу, поднялся и отошел на несколько шагов.
— Здравствуй, дорогой, — сказала Шеназ. — Как мама?
— Почти без изменений, — ответил Реми, — но съела кусочек твоего шоколадного торта.
— Замечательно. Обними ее за меня, ладно? Слушай, я думаю, что приготовить на ужин. Что ты хочешь?
Он засомневался, стоит ли рассказывать Шеназ об их странной встрече с Гауравом, но все же решил ничего не говорить. Ситуация была деликатная: Моназ требовалось время, чтобы отгоревать и принять решение, и он не собирался ей мешать.
— Шеназ, я сегодня не приду, — сказал он. — Обещал Первезу отвести их с Рошан на ужин.
— Да пусть катится к чертям, йаар![39] С нами веселее.
Реми улыбнулся.
— Я знаю. Но я уже договорился.
Шеназ фыркнула.
— Ладно. Но завтра, будь добр, приходи.
Привлекательная женщина требует, чтобы он пришел в гости, — что может быть лучше?
— Завтра я приду, обещаю, — ответил он.
Глава двенадцатая
Пока Первез вез их в ресторан на своей машине и болтал о том о сем, Реми мысленно репетировал, что скажет родне за ужином. Он собирался потребовать, чтобы после его возвращения в Америку Первез и Рошан лучше заботились о матери. Один из них должен заглядывать к ней ежедневно; они должны следить, чтобы счета были оплачены вовремя, а если мама снова заболеет, немедленно сообщить ему об этом. Также важно ее баловать: заказывать цветы каждую неделю, приносить десерты и не жалеть денег на уход.
Он подождал, пока они доедят первое, и заговорил, чувствуя, что нашел правильный тон: твердый, но не обвинительный.
Рошан тут же начала обижаться и снова пожаловалась на сварливость Ширин. Но Первез прервал ее и извинился. Он, мол, был слишком занят работой и поручил жене все заботы о Ширин, а теперь в этом раскаивался. Ему не нравилось, как Ширин обращалась с его женой, он злился на это, но не должен был отстраняться от помощи: это было несправедливо по отношению ко всем.
— Прости, босс, — сказал Первез. — Ты столько для нас сделал. Ты имеешь право злиться.
— Я не злюсь, — машинально вырвалось у Реми; он даже не успел себя одернуть. Впрочем, в этой ситуации козыри были у него, и уступать было глупо. — Ладно, признаю, злюсь, — сказал он и смягчил свои слова улыбкой. — Но только немного. — Он ненадолго замолчал: официант принес ужин. Они заказали жареный рис с курицей, зеленую фасоль, жареные креветки и курицу по-маньчжурски. Официант наполнил тарелки и расставил их по столу, и каждое его движение было выверенным и точным, словно у швейцарского часовщика. Реми предпочел бы сделать это сам, но хорошо знал традиции подачи в индийских ресторанах и не стал ему мешать.
Когда официант ушел, Рошан оттолкнула тарелку.
— У меня нет аппетита. Я столько сделала для Ширин, а ты обвиняешь меня в том, что я ее забросила. Ты, верно, забыл, что она не святая.
— Рошан, я прекрасно знаю, как тяжело может быть с моей матерью, — сказал Реми. — Но и вы это понимали, когда соглашались на мое предложение. Я честно вам все объяснил.
— Это было три года назад! — почти прокричала Рошан. — Тебя не было три года! А обещал приезжать раз в год!
Реми задумался, как объяснить, что он был занят на работе, строил свой бизнес и помогал маме Кэти после операции на тазобедренном суставе. Все это отсрочило его возвращение в Бомбей. Он не собирался так долго задерживаться, но годы падали друг на друга, будто игральные карты, и пролетели незаметно.
— Надо было приехать раньше, согласен, — ответил он. — Простите, что не сдержал слово. — Он указал на тарелку Рошан. — Поешь, пожалуйста. Мы пришли не ссориться. — Заметив, что она пока не успокоилась, он предпринял еще одну попытку. — Слушай, я тебя не виню. Просто хочу сказать вот что… мама стареет. Кроме вас двоих у нее в Бомбее никого нет. Я прошу лучше о ней заботиться, только и всего. Сделать мне одолжение. Проявить доброту.
Он услышал
