Музей неудач - Трити Умригар
Билимория повернулся к медсестре.
— А что было ночью? У пациентки поднималась температура? Кислород стабильный?
Они начали изучать карту Ширин, и Реми почувствовал себя глупым и лишним. Так ли важны эти крошки шоколадного торта в сравнении с уровнем кислорода и хрипами?
Он задержался у порога и стал смотреть, как Билимория будит Ширин и слушает ее сердце и легкие. Мать лежала с открытыми глазами, но никак не реагировала.
Врач вышел в коридор и накинулся на сестру.
— А почему никто не заставляет ее садиться на стул и ходить по коридору? Если она будет все время лежать в кровати, жидкость из легких не уйдет. Да и пока лежит, ей нужно каждые час-два менять положение. — Он взглянул на Реми. — Передайте это ночной сиделке. Очень важно не допустить пролежней. И пусть встает и ходит каждый день. Хотя бы до туалета.
Реми покраснел. Почему он сам не подумал о пролежнях? Когда отец умирал, они с матерью его постоянно переворачивали.
— А прогресс есть, доктор? Улучшения?
— Легкие не очистились. Но ночью жара не было; это хорошо. — Билимория коротко кивнул и отвернулся, прошел несколько шагов, остановился и с улыбкой добавил: — Здорово, что вы приехали. И навещаете ее. Это поможет.
— Спасибо, — прошептал Реми. Билимория и ординаторы ушли, взмахнув полами белых халатов, а он остался стоять в коридоре. Он так поразился перемене в поведении Билимории, что забыл спросить: как это поможет? Кому?
Реми ждал за дверью, пока санитар и медсестра переворачивали Ширин. Она стонала, и ему было невыносимо это слышать. Когда он вошел, мать лежала на боку. В нос ударил запах талька, который ей насыпали под подгузник. В детстве мать натирала ему тальком подмышки, поэтому он мгновенно узнал этот запах. «Руки вверх», — приказывала она тогда, десятки лет назад, словно персонаж любимых папиных голливудских вестернов. Реми хихикал и повиновался.
— Всё хорошо, мама? — шепотом спросил он. Она открыла глаза. Ее взгляд пылал ледяной яростью. Как знакомо. У него пересохло во рту. — Они двигали тебя неаккуратно? Прости, — сказал он. — Я оставлю им денег и попрошу, чтобы впредь были бережнее.
Сказал, а сам подумал: «А кто будет платить после моего отъезда?»
Во второй половине дня Реми зашел в маленький цветочный магазин, мимо которого проходил вчера, и заказал корзину с самыми пахучими цветами: розами, жасмином и цеструмом. По пути в больницу он вдыхал их сладкий аромат.
В палате он поставил корзину на комод с расчетом, что Ширин проснется и первым делом ее увидит. Он сам удивился своему стремлению угодить матери. Неужели любовь к ней всегда жила в трещинках его окаменевшего сердца?
Однажды Кэти сказала, что даже дети абьюзеров любят своих родителей.
Но его мама не была абьюзером. Или была? Можно и так сказать. Одно время она щипала его тайком, но, к счастью, этот странный период быстро закончился. А когда ему было восемь, она произнесла ужасные слова: лучше бы ты не родился. Он не помнил, по какому поводу. Он будто оградил эти слова стенами, и они стали существовать сами по себе — парить в вакууме. Через час она извинилась, осыпала его поцелуями, стала молить о прощении. Она корила себя, и это испугало его сильнее, чем брошенная сгоряча фраза. Он ее, конечно, простил, но так и не забыл, что она сказала. С тех пор он стал чувствовать себя навязчивым чужаком, тем, кого не приглашали, а он все равно пришел в дом, где ему не рады. Вот только этим домом была его собственная жизнь.
Когда он рассказал об этом случае своему психотерапевту, тот нахмурился и заметил, что в этом ключ к пониманию его самовосприятия. Реми пошел к психотерапевту через три года после свадьбы с Кэти. У жены был горячий нрав, и всякий раз, когда она злилась, Реми реагировал привычным образом: цепенел и терял дар речи.
— Ну скажи хоть что-нибудь! — воскликнула Кэти во время одной из ссор. — О чем ты думаешь?
— Ни о чем.
— Ни о чем? Реми, я не Ширин! Я не твоя мать, ясно?
Он вспыхнул от гнева.
— Вот почему я не рассказываю тебе о своем прошлом! Ты мне все потом припоминаешь.
Кэти посмотрела на него в слезах.
— Ох, Реми, — прошептала она. — Видел бы ты себя сейчас. Я… я никогда тебя не брошу, дорогой. Но ты должен с кем-то об этом поговорить.
Он отвернулся, возненавидев ее за напоминание об ужасных двух неделях, когда мама от них уходила. Реми тогда отправили в Лонавалу со старой соседкой, а когда он вернулся в Бомбей, мамы уже не было. Около недели они с отцом жили вдвоем, и мрак и ужас тех дней навсегда отпечатались в его теле на клеточном уровне.
Что ж, — подумал Реми, оставив на комоде цветочную корзину и выходя из палаты, — Кэти оказалась права: еженедельные встречи с психотерапевтом действительно помогли. Как только он начал посещать сеансы, случилась странная вещь: они с женой перестали ссориться и как никогда сблизились.
Он сел на деревянную скамью в коридоре и стал ждать, пока проснется мать. Грело послеобеденное солнце, сильное и надежное, как отцовская рука, поддерживающая спину. Утром Кэти сказала, что в Колумбусе идет снег. Хотя его угнетало все происходящее в Бомбее, он совсем не скучал по зиме в Огайо.
От размышлений Реми отвлек какой-то старик.
— Сахибджи, дикра[38], — поздоровался он, — кто твой пациент?
Реми уже знал, что этим вопросом принято начинать светскую беседу с родственниками больных.
— Добрый день, дядя, — ответил он. — Мама.
Старик рассеянно кивнул.
— А у меня жена, — он указал подбородком на соседнюю палату. — Шестьдесят восемь лет в браке.
— Ого, — сказал Реми, — поздравляю.
— Спасибо. — Старик поморщился. — Но она очень болеет. Врач сказал, надежды нет.
— Мне очень жаль.
— Меня зовут Мехернош, — представился он и громко плюхнулся на скамейку рядом с Реми.
— Приятно познакомиться. Я Реми.
— Реми, — повторил Мехернош, будто хотел запомнить его имя. — Необычное имя для парса. Уменьшительное от Рохинтон?
— Нет. Это мое настоящее имя. Родители назвали меня в честь одного своего друга, француза.
— Ясно. — Глаза Мехерноша затуманились. — Знаешь, — через секунду добавил он, — мой покойный отец любил повторять: ничто не вечно. Он был прав.
Реми кивнул, не зная, как ответить.
Мехернош искоса на него посмотрел.
— У тебя есть семья?
— Жена.
— Долгих вам лет, — благословил его Мехернош. — Живите долго и будьте здоровы, дикра.
— Моя мать в той палате, — сказал Реми
