Собрание сочинений. Том 11. 2023–2024 - Юрий Михайлович Поляков

Вскоре меня единогласно избрали групкомсоргом.

– Ты понимаешь, что теперь на нашем знамени не должно быть ни одного пятнышка? – строго спросила меня Осотина.

– Понимаю, Ирина Анатольевна, а почему вы не в партии? – вдруг спросил я.

– У меня к ней слишком много вопросов, – вздохнула она.

13 мая во время большой перемены мы с Воропаем вышли во двор, чтобы погреться на солнышке, накопившем за долгую зиму много запасного тепла, словно мама, пока ты был в отъезде, например в пионерском лагере. Почки на яблонях и смородине, набухнув, лопнули. Казалось, из коричневых куколок выглядывают, вылупляясь на свет, тысячи зеленокрылых мотыльков. Теплый ветерок веял весенней гарью и запахами скорого лета. В нестерпимо желтых одуванчиках уже копошились пчелы.

За воротами у тротуара я заметил два похоронных автобуса, возле них курили бойцы в парадках. Мы с Серегой переглянулись: это еще что за новости? И тут из дверей школы вышли Морковка, Иерихонская и Головачев, они были одеты во все темное и несли большой венок с черными лентами.

– Что случилось? – спросил я Витю.

– Павел Назарович умер… Такое вот, Юра, горе!

– Как?

– Вот так! Встречался 9 Мая у Большого театра со своими однополчанами, переволновался. Обширный инфаркт… Не спасли…

За стеклами автобуса я разглядел Вику и Веру Семеновну, а среди курящих военных узнал Костю, он был в форме с золотыми погонами. Лейтенант помог уложить венок в заднюю дверь катафалка и скомандовал бойцам:

– Отставить перекур! По машинам!

И они уехали.

– Ты чего плачешь? – спросил Воропай.

– Это от дыма… – я кивнул в сторону, там, в дальнем углу школьного сада, наш сторож жег прошлогоднюю листву, и горький серый туман окутывал недавно побеленные стволы деревьев.

Ну что еще? Оказывается, Павел Назарович перед смертью получил ордер на квартиру в новом панельном доме возле метро «Бауманская», там, где теперь почта. В конце июня Ипатовы туда переехали, я как раз вернулся после первой смены из пионерского лагеря, решил проведать в пересменок родную школу и видел, как солдатики грузили вещи в большую армейскую машину, крытую брезентом, а командовал и распоряжался всем Костя, он даже по-семейному прикрикнул на Вику, она тащила, прижимая к округлившемуся животу, тяжелый горшок с высоким фикусом.

– Тебе нельзя! Казначеев, срочно забери растение!

Вера Семеновна, вся в черном, как раненая птица, металась между бестолковыми помощниками, умоляя пощадить полировку мебели, а бойцы все несли и несли книги, связанные стопками. Я издалека понаблюдал за суетой переезда, но подойти не решился: память о моей безрассудной выходке еще сидела занозой в сердце. Больше я ни Вику, ни Веру Семеновну, ни Костю никогда не видел. В том отсеке, где жили Ипатовы, вскоре, прорубив в стене проход из школьного вестибюля, устроили просторный директорский кабинет с приемной и обширную учительскую.

Тогда же в округе начали взапуски сносить деревянные дома, расселять полуподвалы, бараки, коммуналки, общежития, в том числе и наше, маргариновое. Нам дали двушку в Бабушкине. Тетя Валя страшно ругала младшую сестру за ротозейство, ведь, похлопотав в райкоме, можно было вырвать и трешку, но честная маман отвечала, мол, по закону на четырех человек три комнаты полагаются только если в семье растут разнополые дети, а бегать по начальству и канючить она не умеет.

– Ну и дура! – подытожила Батурина.

– Знаю, – подтвердила Лида.

– А Юрка жену в дом приведет? На головах друг у друга жить будете?

– Какую жену, Валь, спятила, что ли? Он ребенок!

– Мигнуть не успеешь, как бабкой станешь!

Я вообразил себя многодетным отцом и тихо заржал.

Следом за нами потянулись с насиженного места в разные стороны и другие обитатели нашего общежития, их рассовывали в медвежьи углы Москвы с еще неведомыми названиями: Лихоборы, Ватутинки, Зюзино, Химки, Гольяново, Бескудниково, Коньково-Деревлёво, Свиблово, Сабурово, Выхино, Желябино, Лыткарино, Давыдково, Медведково… Дольше всех в родном особняке задержались Петрыкины, они заняли впятером четыре комнаты и не спешили покидать пенаты, хотя по коридорам уже сновали новые обитатели – юные лимитчицы в невозможно коротких халатиках. Опытные труженицы выходили на пенсию, желающих сменить их у конвейера и на фасовке не хватало, тогда предприятиям разрешили брать на работу иногородних и сельских жителей, мечтавших со временем получить столичную прописку и площадь. Их звали лимитчиками, даже – лимитой.

Мы переехали на новую квартиру осенью 1969 года. Наш 31-й дом по 5-му Ватутинскому переулку стоял у забора огромной базы древесины. Портовые краны, похожие на марсианских монстров Герберта Уэллса, циклопическими железными когтями хватали, как хлебную соломку, с железнодорожных платформ бревна и складывали их в штабеля повыше пятиэтажки. По округе, подобно саранче, носились тучи каких-то короедов, пахло дровяной плесенью. Лида писала куда следует, но безрезультатно. А вдали, за базой, виднелся комбинат монументальной скульптуры: десятки многометровых вождей простирали руки, указывая светлый путь во все стороны. Бронзовых и мраморных Ильичей развозили потом по всей необъятной стране, чтобы украсить площади и скверы. Знал бы тогдашний свежий комсомолец Юра Полуяков, что пройдет не так много времени, и бесчисленных Лениных, нацепив на шею трос, будут валить с пьедесталов на землю под улюлюканье одичавшей толпы, еще недавно ходившей стройными колоннами с алыми стягами на первомайскую демонстрацию под песню:

Будет людям счастье, счастье на века.

У советской власти сила велика…

Но я забегаю вперед… Когда мы перебрались в новое жилье, там, где в 1978-м открыли станцию метро «Бабушкинская», еще кособочились избушки и оставалось сельское кладбище с крестами и звездами, туда перед Пасхой люди несли на могилки крашеные яйца и куличи, которыми обожали закусывать местные алкоголики. Направляясь к трамвайной остановке, я как-то встретил похоронную процессию: гроб по-сельски несли на полотенцах. Женщины старательно голосили, а мужики, разливая из-под полы, на ходу поминали покойника. Постовой, сам, видно, из деревенских, по таком скорбному случаю, воздев полосатый жезл, перекрыл движение, дав им возможность пересечь проезжую часть.

В другую школу я переходить не стал, хотя до Переведеновки с нового места жительства добирался больше часа в один конец: сначала до станции «Лосиноостровская» пешком или три остановки на автобусе, затем двадцать пять минут на электричке до Ярославского вокзала, потом от Комсомольской площади до Бауманской улицы на метро, и в заключение еще две остановки на троллейбусе или же бегом через Спартаковскую площадь на своих двоих. Но благодаря льготной «сезонке» и ученическому единому билету расходы на дорогу были сравнительно небольшими, зато в пути я повторял домашнее задание, сочинял стихи и читал, читал, читал… Впрочем, тогда все перемещались в пространстве, уткнувшись носами