До встречи на Венере - Виктория Винуэса
Должно быть, я здорово разоспалась, потому что солнце уже садится за горные вершины, заливая небо кислотно-розовым сиянием. На секунду меня охватывают сомнения: Кайл все еще едет по навигатору или воспользовался представившимся случаем и действует по собственному усмотрению? Усмехаюсь своим мыслям. Если бы он вздумал отправиться куда его глаза глядят, первым делом он выкинул бы из машины меня. Кроме того, он едет слишком медленно для человека, который решил броситься во все тяжкие. Я вижу, как нас обгоняет парень на велосипеде. И он даже не вспотел.
Я немного выпрямляюсь на сиденье, чтобы разгрузить затекшую шею, но не оборачиваюсь. Лучше держаться спиной к моему сверхобщительному водителю. Я знаю себя: если я повернусь к нему лицом, то захочу с ним поболтать, но, честно говоря, я не в настроении терпеть его колкости или, что еще хуже, его молчание в ответ. Беру мобильник, нахожу последнее видео с Гарри Стайлзом и нажимаю на воспроизведение, но вместо сексуального голоса Гарри слышу еще более сексуальный голос у себя за спиной:
– Так ты не собираешься рассказать мне, в чем прикол этой поездки?
Я замираю, пытаясь понять смысл его слов. Он на самом деле это сказал или это мое бурное воображение разыгралось и сделало мне такой подарок на день рождения?
– Мия?
Я смотрю на него диким взглядом, протягиваю руку и щупаю его лоб.
– О боже, ты в порядке? Ты, похоже, бредишь. Я вызываю скорую.
Я делаю вид, что набираю номер, а Кайл едва заметно улыбается и качает головой. Затем, не поворачивая головы, он на долю секунды устремляет на меня взгляд своих серых глаз. Должно быть, у него серьезные проблемы с шеей ― продуло, наверное.
– Ну? ― настаивает он. ― Ты собираешься объясниться или мне придется умолять тебя?
– Да, это было бы неплохо для начала, ― говорю я, стараясь придать своему голосу оттенок возмущения. ― Или нет! Может, лучше объяснишь, почему ты вдруг сменил пластинку?
Конечно, я в восторге, что он наконец проявил интерес к происходящему, но я не могу быть с ним мягче. Он тяжело сглатывает, словно давится тем, что хотел сказать, ― или, возможно, парой кусочков сдобного пирога.
Все еще разыгрывая карту глубокой обиды, произношу:
– А что, если теперь я не хочу с тобой разговаривать? Может быть, момент упущен, и у меня уже нет ни малейшего желания общаться с тобой. Может быть, я даже не хочу, чтобы моим спутником в этой поездке был ты.
Кажется, я немного переигрываю, но Кайл слишком занят, чтобы заметить это, ― он следит за обгоняющим нас грузовиком.
– Хорошо, я скажу тебе. ― Я уступаю чересчур быстро, такой вот у меня мягкий характер. ― В этом путешествии мы должны найти мою маму.
Кайл медленно кивает, пытаясь, видимо, сложить целостную картинку.
– Которую из них, профессоршу? Или ту, которая настолько бедна, что не может даже купить тебе мобильный телефон? Или ту, которая сдала тебя в приют?
– Честно говоря, ни ту, ни другую, ни третью.
– Ага, ― снова кивает он. ― А может быть, ту мать, которую очень расстроит известие, что ты разбилась из-за того, что я не справился с этой колымагой?
– Я уверена, что подобное известие ужасно, ужасно расстроило бы ее, ― отвечаю я с достоинством.
– Расстроило бы? Она что, умерла? Только не говори мне, что мы проделали путь в несколько тысяч километров, чтобы взглянуть на ее могилу.
– Понимаешь, тут такое дело… Мы с ней как бы и не знакомы: она оставила меня через два дня после моего рождения.
Я прямо вижу, как от этих моих слов в животе у Кайла образуется кусок льда. Возможно, я не единственная, кому это не кажется смешным. Язык тела всегда честнее слов, уж я-то научилась в этом разбираться за свою недолгую жизнь. Если внимательно смотреть на человека, с которым ты говоришь, можно узнать гораздо больше, чем он хотел бы тебе сказать. Например, медсестра говорит тебе, что ты обязательно поправишься, но при этом старается отвернуться так, чтобы было не видно, как сильно дрожит у нее подбородок. Или врач говорит, что предстоящая операция ― совсем пустяковая, а у самого ладони покрываются потом. Или твоя новая приемная мать говорит, что ей очень жаль, но случилось нечто ужасное и поэтому они не могут оставить тебя в своей семье, но глаза (со зрачками во всю радужку) выдают ее с головой.
Без сомнения, моя наблюдательность помогла мне выжить, хотя у нее есть и определенные минусы. Например, я знаю, что большинство признаний в любви («я тебя люблю») ― это просто слова, в которых нет ни капли чувства, а большинство резких, гневных заявлений типа «я тебя ненавижу» ― не более чем отчаянные попытки обратить чье-либо внимание на себя, то есть на самом деле эти слова означают «я ненавижу тебя за то, что ты меня не любишь».
Кайл откашливается и продолжает допрос:
– Подожди-ка. Твоей матери пришлось оставить тебя, в смысле «оставить и выйти на работу» или… ― Он замолкает, как бы позволяя мне закончить предложение.
– Я не зна-а-аю. ― Я уже мечтаю, чтобы он снова игнорировал меня. ― И приехала сюда для того, чтобы это выяснить.
– Хорошо, а в течение всех этих лет ты получала от нее или, может быть, от других родственников какие-нибудь известия?
Качаю головой. Я никогда ни с кем не говорила о своей матери, разве что с Бейли, и, по-моему, это было самым правильным решением.
– Но она же написала тебе?! Ну, или хотя бы позвонила, так?
– Хватит, ― говорю я и кладу свои пальцы ему на губы. ― Я сказала тебе все, что тебе нужно знать.
Я убираю руку медленно, надеясь, что до него дошло и он наконец умолкнет. Он замолкает, а щеки у него просто горят. Неудивительно: хотя солнце уже село, на градуснике все еще семьдесят семь градусов[6]. Я вижу, что он собирается что-то сказать, но опережаю его:
– И кстати, сегодня мой день рождения. Разве не здорово будет найти маму в тот самый день, когда я родилась?
– С днем рождения, ― говорит он и включает поворотник. Мы съезжаем с шоссе на второстепенную дорогу. ― Могу я узнать, сколько лет сегодня стукнуло моей психопатке-похитительнице? Очень не
