Яблоки и змеи - Мария Ныркова
Мне не нравится такое искажение, дарованное мифом, временем, обществом. Выходит, прекрасная Лилит – хитрый удав греха, готовый умертвить праведного прародителя, но выбирающий его соблазнить (еще и через супругу). Лилит – темнота космоса, красная жила стыда, зло во плоти, ибо только зло может быть сексуально и свободно. Я сталкиваюсь с этим мифом, когда одеваюсь слишком откровенно и тем самым ввожу праведную половину населения во грех меня возжелать. Когда пишу очередную сцену секса в тексте и заставляю читателя краснеть от стыда. Я стою за прилавком в магазине, где работаю, и с серьезным лицом что-то ищу в компьютере. Посетитель говорит мне: «Не грустите! Вы красивая блондинка. У вас все будет хорошо. Вас обязательно захотят». Ну, что же, слава богу! Или слава Лилит?
Я представляю свою Лилит, и оказывается, что это и есть я. Во мне неразрывны грехи и добродетели, способность к правде и способность ко лжи. Мое тело неотделимо от духа – по крайней мере, у меня нет других сведений на этот счет. Я в равной степени способна дать жизнь и лишить жизни, и мне не нужно ничье прощение и ничье разрешение быть на этой земле в ненависти и в любви, молиться и проклинать. Я полна болезненной слабости и стойких желаний. Во мне нет ангела и демона, нет никакой дуальности, есть только большой и яркий калейдоскоп, гниющее яблоко жизни, змеиная мудрость и мерзость.
Жизнь изменилась за две с лишним тысячи лет. Но мы всё еще помним о своевольной женщине, превращенной в демона, а демоны все еще страшат нас.
Действительно, что еще может пугать человека в обществе, где главной силой является власть, а отказ подчиняться ей ненормален, греховен и все чаще безумен?
Я обращаюсь к мифу, потому что он все еще бессмертен и все еще влияет на нас, неокрепших и не готовых к масштабу и бессмысленности научного прогресса последних десятилетий. В мифе я нахожу бесконечными красоту и власть. Однако он изменчив – им обладают все, а он никому не принадлежит. Значит, я вправе ощутить его таким, каким захочу. В этом я прощупываю собственную власть в мире, где даже результат того, что так или иначе зависит от меня как от человека с набором социальных ролей, невидим. В мире, где мне, возможно, суждено никогда не понять, каковы результаты моего собственного труда. Это такой зыбкий, зыбучий мир, в котором утрата веры во что бы то ни было оказывается более выносимой, чем уверенность.
Женские образы в искусстве прошлых веков чаще всего сугубо функциональны. Даже Лилит в своем роде функция, форма неправильного, ненужного. Но было бы несправедливо не отметить, что в религиозных текстах любой персонаж функционален, а не жив. Я же ищу способа оживить тех, чьими именами нас нарекают по сей день, по чьим законам оценивают и судят. Ибо современная Лилит – это обычная женщина, а изгнание из Рая в бытовой современной мифологии – это развод или измена.
Я ищу отличий и общностей, хочу сплести своих героинь, как сплетаю прописные буквы на листе. Одна наползает на другую, они могут слиться или случайно друг друга перекрыть и утратить значение, но не до конца. Потому что, дополняя друг друга, они воплощают и фиксируют то, чего никогда прежде не существовало, – новое слово. Может быть, это будет слово о моей черной луне, о тайне того странного, необъяснимого чувства, которое есть у каждого и о котором невозможно говорить и невозможно не говорить. А может быть, это будет об их луне, о мифе или о правде. В любом случае буквы сплетутся, чтобы быть и чтобы искать.
Богоматерь
Перепеленала младенца. Она совсем не хотела этого. Иногда думала, в какую из ночей они с ним зачали. Зачадили. Они ведь это делали каждую ночь и предохранялись. И потом врач с таким едким полукивком недоверия смотрела, будто думала: грех, грех, обожаю смотреть на грех и его исходы, я ведь для того и выбрала профессию рассматривать женское лоно. Первородный грех, как значительно. И все чувствовали свою связь с грехом, когда приходили к гинекологу.
Меня разорвет на части. А потом все срастется. Надеюсь, быстро. Иначе не знаю, как смогу жить. Без радостей! Придется все время ублажать его ртом – а меня? Колоссальная боль. Это из-за греха. И слезы младенца.
А можно не грешить? Если используешь презерватив, вероятно, грех соития не считается. Ведь тогда никаких детей не будет, а значит, ни новых страданий, вплетающихся во всемирную паутину боли, ни нового поставщика мусора для умирающей экологии и никаких студенческих митингов. Но презервативы не перерабатываются. Тогда лучше таблетки. Но бывают вредны для здоровья, и надо идти к врачу, чтобы подобрать. А там стоит только озвучить просьбу, как окажешься грешным. Неизбежно. Любой человек – боль жизни.
Я такая умная. А его папа – как непривычно называть его папой – просто гений. Вот у него нос сейчас как грецкий орешек в разрезе, а вырастет – будет как груша и будет дышать пластиком.
Удивительно, что, когда ребенок рождается, его колошматит по попке медсестра, и он оживает.
Она ехидно усмехается, думая, что так и со взрослыми.
Он вырастет гением. Главное – не давить на него. Или давить? Не любить или любить? Но он напишет симфонию, создаст литературный кружок, у него будет дар к натуралистической живописи – чего не хватает в XXI веке, и я буду помогать ему. В толстой великой книге, вроде «Войны и мира», под названием будет эпиграф: «Маме», ну и «Папе». Ха-ха.
«Безмерная нелюбовь»… явно не будет сочетаться, и меня его поклонники проклянут. Тогда… «Безмерная любовь матери помогла мне вскарабкаться на вершину литературного творчества. А я еще кулинар. И певец. И поэт. У меня есть сборник. Мама, моя мама, спасибо тебе!»
Нет.
Пошловато. Он же должен быть хорош во всем, но кичливость – не лучшее. Актер? Актер, не дающий интервью, – глупость. Зачем они еще нужны, на сцене все равно никто их не смотрит. А в кино – это не актер.
Я помню, я играю… Игра моя заслуживает Оскар, когда твой папочка тебя
