Яблоки и змеи - Мария Ныркова
Лёва был наголо бритый мальчик лет четырнадцати, из местных. Мать его работала в колонии для рецедивисток на окраине поселка, а отец плотничал. Они не были ни нищими, ни счастливыми, скорее просто работящими и по выходным бухали. Лёва, а с ним его братья и товарищи бездельничали, катались на велосипедах, вскрывали заброшенные избушки, пару раз дрались друг с другом, но в остальном жили спокойно и летом ходили к приезжим играть в приставку или в компьютер, это им очень нравилось. Еще пару лет назад Лёва заприметил девочку, из летних, с гривой и сразу ее себе присвоил. Он, значит, лев, а она – львица. Она и вела себя соответственно. И сейчас он видел, что она наступает на острые подводные камешки, а голова поднята, как у скульптуры царя Ивана Грозного. В прошлом году всю зиму он о ней думал и даже пару раз позвонил ей по домашнему телефону, но не решил, о чем говорить, поэтому гордо молчал в трубку. Она как будто не понимала, что нравится ему, что его намерения очевидны и неизменны и что деваться ей некуда. «Дурочку строит», – так он это называл. Сейчас она поднималась и глядела исподлобья. В этом было что-то от презрения. Но он стоял неподвижно, руки засунул в карманы спортивок, чтобы лишний раз не дернуться, и тоже на нее презрительно смотрел, хотя и чувствовал какой-то тоскливый восторг.
– Ну что, Катюха, как искупалась? – спросил кто-то из девочек. Катя попыталась ответить, но в горле у нее стояла вода. Она кивнула, показала «класс» и отвернулась.
– А к тебе вот Лев пришел, – девочки поглядывали то в одну сторону, то в другую. Они знали, что Катя обычно ведет себя по-взрослому, когда приходят мальчики: улыбается им, строит глазки, иногда даже жмет пацанам руку. Больше никто из девчонок на это не решался, да им никто и не протягивал рук. А теперь она была такая странная, скукожилась, как испуганная жаба, куталась в руки, терла икру левой ноги ступней, а потом совсем убежала в кусты. Лев пошел за ней, а она только буркнула что-то и махнула рукой, мол, иди отсюда.
– Чё за драма у них? – один из пацанов подошел к девичьей кучке.
– Не-знаю-не-знаю-не-знаю… – ответили ему хором.
Все были напряжены. Здесь, в маленькой общине, чужие разлады касались каждого. Ира попыталась отвлечься, поблагодарила мальчиков за трамплин, мол, прыгать с него очень весело, и правильно, что они выбрали ствол подлиннее, ноги даже не касаются подводного песка, когда ныряешь с разбегу. Все друг другу покивали, но головы постоянно дергались, оборачивались к кустам, где пряталась Катя. Такое поведение было неподобающим – становилось неловко, любопытно и боязно. Нарушалась коллективная безмятежность.
Кате казалось, что она сейчас развалится. Легкие и горло жгло, ноги не держали, их колотило крупной частой дрожью. Она пыталась стоять, но, спрятавшись за кустами, рухнула прямо на колкий ельник. Стараясь бесшумно выплюнуть воду, засевшую где-то глубоко внутри, она стала давить себе на грудь и превратилась в тихий лесной фонтан, из таких, которые видела в Петергофе, когда однажды ездила туда с родителями. Ей не хотелось признаваться, что она, такая гордая и сильная, может на ровном месте утонуть в озере. Бульк – и не было. А главное, никто не заметит. Девочки хватятся, только когда Лёва не дождется и уйдет обратно в село. Они станут искать ее и, может быть, даже подумают, что она вылезла на том берегу, забралась на сосну и сидит, осматривает владения – ее озеро, ее карьер, ее поле. Они покричат, она не откликнется. Тогда-то они запаникуют, а Катя – Катю уже будут объедать рыбы. Ее волосы-водоросли никогда не высохнут, наполнятся теменью воды, и все у нее внутри прогоркнет, впитав озерный торф. Катя уже совсем перестанет быть Катей, когда ее хватятся.
Ей так хотелось домой. Рассказать обо всем бабушке, получить подзатыльник за то, что позволила себе утонуть, спрятаться под столом, где у нее домик – свой собственный, еще с детства. Начать читать самую глупую детскую книжку, хоть Мойдодыра, но чтобы это было знакомо. Но как же она уйдет? Она не может просто взять и уйти. Вдруг они догадаются…
Лев стоял чуть поодаль и закрывал собой ее мраморную фигуру. Он понимал, что с Катей что-то случилось и это секрет. Никогда еще эта яркогубая девочка не выглядела так жалко. Она напоминала его полумертвую тетку, давно не встававшую с постели. Мать ухаживала за ней, меняла подгузники, купала в ванной и часто заставляла Лёву помогать. Тот сначала боялся, потом брезговал, а теперь стал ненавидеть все несовершенное, недостаточно сильное. Он сравнивал тела с лопнувшими футбольными мячами или прохудившимися бочками. Залатать можно, но на черта оно нужно, если можно достать новое и не париться. Но Катю не хотелось выкидывать. Теперь она ему принадлежала. Внутри у него не родилось никакого коварства. Он только улыбнулся и подумал: «Наконец-то».
Когда Катя очнулась, он поднял ее, вывел на берег и усадил на полотенце.
– Она устала просто, – сказал он и приобнял ее. – Долго плавала, да?
Катя теперь еще больше, чем прежде, ощущала, что тонет и что нужно выбираться. Семь пар любопытных глаз, ничего никогда не прощающих, рыскали по ней, ища объяснений. Как Лев щипал ее, словно откусывая от тела крохотные кусочки, так они смотрели, будто им разрешалось думать, как приготовить Катю, в чем ее замариновать, как скрутить ей руки и ноги, чтобы она уместилась на противень. Она отряхнулась и сказала, снова гордячески поднимая голову:
– Да все нормально, ребят, расслабьтесь. Хотела вас подразнить.
Этого объяснения всем хватило. Девочки снова побежали прыгать с трамплина, уволокли за собой пацанов, и даже Лев пошел купаться, а Катя осталась одна, стараясь сделать вид, что ничего не произошло. Но, сидя боком к воде, ощипывая махровый край полотенца, она чувствовала на себе частый ребристый взгляд. Лев посматривал. Он за ней следил. Поймав один из таких взглядов, Катя попыталась дать ему отпор, но от ее надменности ничего не осталось. Стакан-по-имени-Катя был полон озерной воды и стыдливого страха.
Когда стало холодать, они засобирались. Кате обычно нравилось, что здесь они, как животные в дикой природе, обращают внимание на малейшие изменения погоды, отмечают,
