Поезд до станции N. Хроника одной поездки - Валерий Яковлевич Лонской

остановила ее проводница Валентина. – Сейчас он придет в себя… – И набросилась на Костяна, стоявшего в сторонке в позе победителя. – Ты чего творишь, уголовная душа?! Еще один такой случай – и будешь коротать время в одиночке до станции N. – Но, увидев, что Костян ведет себя спокойно, велела ему идти в свое купе.

– Эй ты, парень… Как там тебя? – бросил в спину уходящему Костяну майор Черкизов. – Зайди ко мне немного погодя, надо поговорить…

– Сдался ты мне, мусор, крякать с тобой! – огрызнулся тот.

– Не зарекайся. Путь еще долгий…

Очнувшись, Саморядов обнаружил, что лежит на полу в коридоре и над ним склонились проводница Валентина и Наташа, которую поначалу он сквозь туман в голове принял за свою мать. «Откуда она здесь?» – подумал он. И даже сказал ей: «Мама! Как хорошо, что ты рядом…» Но потом сообразил, что это Наташа, и умолк.

Яркие светильники всё еще двоились на потолке, роняя вниз жирные капли света. В ушах стоял шум, и некоторое время Саморядов не различал ни звуки, ни голоса. Он уже не чувствовал боли и не видел разводов крови на своей одежде, хотя перед тем, как он потерял сознание, кровь обильно сочилась через его рубашку.

– Смотрите, раны нет, она исчезла… – возбужденно заявила Наташа и сразу как-то повеселела.

Ей тут же вспомнилось, как некоторое время назад точно так же исчезла рана на руке бухгалтера и растворилась кровь на его одежде.

– Я же сказала: врач не нужен, – заявила Валентина. – В нашем поезде раны исчезают бесследно через некоторое время после нанесения, точно растаявший на солнце снег…

Наташа печально усмехнулась:

– Я все забываю, что мы – мертвые души… И лишить жизни по второму разу невозможно.

Валентина и Звездинцев помогли Саморядову подняться. Тот пребывал в счастливом состоянии оттого, что он цел и невредим. Единственное, что отложилось в памяти, – это воспоминание о сильной боли после удара в живот.

– Из-за чего произошла ссора? – спросил деловито майор Черкизов.

– Из-за ерунды… – ушел от правдивого ответа Саморядов. – Этому парню не понравилось мое лицо…

– Это не повод хвататься за холодное оружие… – Майор важно оглядел присутствующих. И ткнул пальцем в направлении Саморядова: – Жду вас у себя в купе приблизительно через полчаса. Дадите показания, как это произошло. Всякое преступление должно быть расследовано!

– Не знаю, стоит ли это обсуждать…

– Стоит! Вы здесь не сами по себе, а член коллектива, едущего в этом вагоне, и несете ответственность не только за себя. Надо давить в зародыше подобные эксцессы. Преступность следует держать в узде! Мало ли что еще захочется этому блатному ухарю в следующий раз…

Саморядова отвели в купе. Усадили на диван. Того еще немного трясло после случившегося. Если бы сцена в коридоре произошла в реальных обстоятельствах, то он, несомненно, был бы уже мертв. Впрочем, мертв он и сейчас, отметил про себя Саморядов, хотя продолжает думать, чувствовать, ощущать.

– Выпьешь? – спросил Звездинцев.

– Выпью…

Артист взял бутылку с коньяком, наполнил рюмку, придвинул ее к Саморядову.

– А вы?

– Нет-нет, я и так позволил себе лишнего, – покачал головой артист, – а мне надо беречь голос…

– Зачем?

– Быть может, я что-нибудь спою для всех в конце пути… В знак прощания.

– У вас обширные планы, – заметил Саморядов.

Он выпил, закусил одной из трех шоколадных конфет, валявшихся на столике.

Тут в купе заглянула проснувшаяся наконец Матильда.

– Можно к вам?.. – И набросилась с упреком на сестру: – Ты чего меня не разбудила?

– Мати, ты так сладко спала, что я не рискнула прервать твой сон…

Матильда бросила взгляд на столик, где стояли тарелки с остатками еды.

– Вы уже поели? – спросила она.

Звездинцев любовно взглянул на Матильду, она ему нравилась, и когда он смотрел на ее привлекательное лицо, то на время переставал думать о том, что с ним случилось.

– Не волнуйтесь, дорогая, я сейчас вызову рыжую бестию, и она вас покормит, – сказал он. – В лучшем виде!

И нажал кнопку вызова проводниц.

– Ты не представляешь, что тут было! – воскликнула Наташа, одарив благодарным взглядом вставшего на ее защиту Саморядова.

И рассказала сестре о том, что они пережили, пока та крепко спала.

Утомившись от безделья и созерцания телеканала «Россия Ноль», где героем всех его сюжетов являлся президент Трутин, старуха из седьмого купе отправилась к проводницам.

– Девочки, у вас есть что-нибудь почитать? – спросила она. – Не могу праздно сидеть…

Вопрос старухи не удивил проводниц. С подобной просьбой до старухи приходили и другие пассажиры.

– Есть Евангелие, – сказала Ангелина.

– Нет, это не по мне… – покачала головой старуха. – Я родилась и выросла в Советском Союзе, где религия не была в почете и считалась пережитком прошлого. Мы все были атеистами, я такой и остаюсь. И мне уже поздно менять убеждения.

– И вам никогда не хотелось покаяться? – спросила Валентина.

– Перед кем?

– Перед Господом…

– Как я могу перед ним каяться, если я в него не верю? – поджала губы старуха. – Значит, кроме Евангелия, почитать нечего…

– Есть еще самоучитель игры на баяне… рассказы Чехова. Хотите?

– Хочу! – обрадовалась старуха. – Давно не перечитывала Чехова…

Валентина порылась в большой картонной коробке, стоявшей у нее в ногах. Извлекла оттуда небольшой томик А. Чехова в твердой синей обложке. Протянула его старухе.

– Спасибо, – улыбнулась та. Раскрыла книжку, полистала ее и прочла вслух одно из названий: – «Дама с собачкой». Чудесно!

– Значит, вы не верите в Бога? – спросила Ангелина.

– Нет.

– А кто же тогда всё создал на Земле? Всё живое и неживое?

– Это был процесс… эволюции, – сказала старуха, проработавшая большую часть своей жизни акушеркой в рядовой больнице, и застеснялась слова «эволюция», прозвучавшего в ее устах.

Ангелина пристально взглянула на старуху.

– Может, «эволюция», как вы выражаетесь, и есть Бог?

– Может быть, – согласилась старуха. – По крайней мере, это не дядька с усами и бородой, который всех знает, обо всем понимает и чьи изображения висят в храмах… – И перед тем, как покинуть купе, попросила проводниц: – Девицы-красавицы, принесите мне чай с лимоном, а для моей малышки апельсиновый сок и пирожное.

– Разве девочка ваша? – сухо поинтересовалась Ангелина, которой явно был не по душе атеизм старухи. – Насколько нам известно, она вам чужая.

– Теперь моя. Ведь ей больше не доведется увидеть ни родную мать, ни отца… Ужасно погибнуть в таком возрасте, так ничего толком и не узнав в этой жизни. И я хочу, чтобы она чувствовала любовь к себе, чувствовала, что она тут не одна… По крайней мере пока мы едем до станции N.

– Может, принести еще что-нибудь, кроме чая, сока и