Туда нельзя - Ксения Викторовна Драгунская

с вами сфотографироваться», но, едва Ян стал приближаться, обернулся и помахал ему рукой. Напротив него сидела кудрявая девушка. Ян тоже сел напротив, рядом с девушкой, и чувствовал, что от нее еле слышно пахнет апельсиновой корочкой. Духи такие, что ли?

– Я ваш фанат, между прочим, – сказала девушка. – Вы читали мою статью о вас? Про ваш проект обучения музыке детей из интерната для слабовидящих?

Ян смутился и замешкался.

– Наверное, нет, извините, спасибо большое, вы пришлите мне ссылку, – пробормотал он.

– Лада пишет в хорошие газеты и журналы, – пояснил Котуранов. – А вообще она очень талантливый писатель. Лада напишет сценарий для нашего проекта.

– Даже не представляю, как это делается, – пожала плечами Лада.

– Именно это и ценно. Бывает, что человек, никогда чего-либо не делавший, первый раз, интуитивно, наощупь сделает это гораздо лучше и интереснее профессионалов. Но только первый раз. Один-единственный.

– Можно я лучше рассказ напишу? – спросила Лада. Котуранов глядел строго, и она переспросила: – Повесть?

– Конечно, начни писать небольшую повесть, она и станет для нас чем-то вроде расширенного синопсиса, с которым мы будем теребить всяких богатеньких буратин. – Теперь он улыбнулся, и она тоже.

Котуранов заговорил о проекте. Тема историческая. Начинается перед революцией, заканчивается после войны. Но делать – и писать, и снимать – надо, не заморачиваясь на достоверности. Это должно быть именно так, как представляют себе то время современные люди, то есть мы. От себя лично. Ведь для большинства людей и Первая мировая, и Гражданская – это уже какие-то «легенды и мифы Древней Греции»… Главное – не достоверность, а искренность, желание понять то время и, конечно, творческое бескорыстие (думать не о том, как бы кому понравиться и какую бы премийку схватить) и эмоционально-художественное воздействие.

Разговаривали. Дул сильнейший теплый ветер, на гаджеты приходили сообщения от МЧС, то и дело где-то что-то билось со звоном, и Яну казалось, что в Москве все-таки есть море. Какое-то спрятанное ото всех.

– Послушайте, – сказала вдруг Лада. – А вам не кажется, что в этом городе где-то спрятано море?

Ян просто онемел и несколько секунд молча смотрел на нее, не в силах сдержать счастливой улыбки. И она тоже улыбалась ему. Родинка над верхней губой, улыбка и голос, который казался Яну оранжевым, теплым, как луч солнца перед закатом, – он любил «видеть» звуки цветом. Она встала из-за стола, и ясно было, что и ноги могли бы быть подлиннее, и попа поменьше… По отдельности все было какое-то неправильное, а вместе – чудесное, глаз не оторвать, совершенно некрасивая, но чудесная, такая, каких больше нет.

– Вы всегда такая? – спросил Ян.

Она даже не переспросила какая. Сказала:

– Всегда, когда он рядом.

– Лада Борисовна меня в гроб вогнать решила, – пожаловался Котуранов. – Купила мотоцикл красный и носится на нем, как бешеная.

Разглядывать знаменитость было неприлично, но Ян разглядывал потихоньку. Волосы почти совсем седые. Внимательные светлые глаза. Сколько ему лет? Много. Но он из той породы, каких всегда называют «молодой человек». Как Янов дедушка, академик-юрист Смоленский. Ему скоро восемьдесят, а на улице окликают молодым человеком. Особенно если со спины и кто плохо видит.

– Мы с Ладой будем работать, писать сперва синопсис, потом сценарий и обсуждать вместе с вами сцены. Чтобы вы сочиняли музыку, чтобы были с нами с самого начала. А еще хорошо бы нам всем вместе, стоящим у истоков, отправиться на несколько дней в те места, надышаться этим воздухом.

– Знаете, – сказал им на прощание Ян, – вы, наверное, больных лечить могли бы. Вдвоем. Если вот в перекрестье ваших глаз, когда вы друг на друга смотрите, больного поместить – он бы выздоровел… Да ноги бы у людей обратно прирастали!

И засмеялись втроем.

Уже вечерело, а Ян сидел на подоконнике и вспоминал этот белый-белый день, и встреча на обочине казалась ему все более невероятной, дикой. Уж не приснилось ли? Дорога дальняя, задремал… Да нет, вот же баночка черники стоит…

Ян съел несколько крупных ягод и взялся за смартфон.

– Здравствуйте, Никита Николаевич. Это Ян Налуцкий.

– Ах ты боже мой! Здравствуйте, мой юный друг.

Когда все это начиналось, пока работали вместе, между ними была такая шутка, обращение – «профессор» и «мой юный друг».

– Никита Николаевич, а где Лада Борисовна? – спросил Ян после того, как они сказали друг другу, что у каждого все хорошо и надо бы повидаться.

– Лада? – переспросил Котуранов, и Ян понял, что он не просто не знает, а и думать про нее забыл. – Ну, должно быть, куда-то едет на мотоцикле, наверное к морю, или летит в самолете, или уже сидит у моря под зонтиком из листьев пальмы, и чернокожие официанты подают ей ледяной коктейль. Ведь сейчас лето.

– Никита Николаевич, я утром видел ее очень далеко от Москвы. На трассе.

– Так.

– Она продает ягоды на обочине, вместе с пьяницами какими-то.

– Мой юный друг, вы обознались.

– Она, она. И мотик вроде ее. Мне кажется, она меня узнала. Не знаю. Это тревожно как-то.

Котуранов протяжно вздохнул.

– Какой километр? На какой трассе? Тогда все понятно, это же наши места. Именно там и происходило все, что должно быть в нашей истории. Она просто глубоко ушла в материал. – Ян услышал, что он улыбается. – Лада – писатель, ей все полезно. Не волнуйся. Вернется.

«У нее из родинки над губой волосы растут, это не “ушла в материал”, это плохое что-то», – хотел сказать Ян, но спросил:

– Так, значит, проект состоится?

– Никогда не надо отказываться от своей мечты, – вдруг очень грустно сказал Котуранов и добавил потише и как-то застенчиво: – Извини, милый, не могу долго – у меня сейчас ланч на Манхэттене, переговоры…

Будто стеснялся своей известности и востребованности.

Наскоро попрощались.

«Ехать надо, вот что», – подумал Ян и решил смотаться туда как можно скорее, на днях.

«Но навалились пустяки…» – как верно заметил поэт.

На далекую развилку Ян попал только ранней осенью.

Он выехал затемно, и рассвет у него за спиной постепенно отвоевывал у темноты небо.

К полудню он был уже очень далеко от Москвы и ехал теперь не спеша, глядел на указатели и верстовые столбики, чтобы не проскочить. Пятьсот четвертый или пятьсот четырнадцатый? Там еще напротив кирпичная заброшка, нечто убогое, с выбитыми окнами и баннером «Аренда». Развилка, налево безымянная дорога, направо поворот на поселок с заманчивым названием Лихобабье.

Ага, вот она, развилка. Поваленная старая сосна с толстым стволом, на нем, как на скамейке, устроились собиратели, целая компания. Рядом старенький «фольксваген».

Ян вышел из машины. Несколько мгновений трасса была пуста, никто не ехал ни туда, ни обратно, было очень тихо, слышалось, как птицы перелетают с ветки на ветку и сороки трещат.