Октава - Полина Брейтер

последнее время, что устала, что душа дремлет. И действительно, часто замечала, что прохожу равнодушно там, где раньше раскрывалась душой молитве, тишине или песне. Наверное, оттого, что я все-таки больна немножко, душа как-то стиснулась, сжалась. Но вот она вдруг распрямилась. И сразу в нее вошло все то, что бывало в ней раньше – волнение, восторг, любовь, молитва. Я снова увидела небо, и дома на фоне неба, и сгущающиеся сумерки, и деревья. Словом, все то, что видела раньше и что забыла на какое-то время видеть из-за болезни. Душа распрямилась, проснулась, ожила. И я так рада этому! Может быть, это потому, что душа сейчас отдыхает от боли, и тело тоже. Может быть, теперь так и будет, и еще лучше будет. И открытия будут. Я и сегодня кое-что поняла. Душа стала все видеть обнаженно и остро, будто души всех деревьев, домов – все души вышли ей навстречу. И так стало хорошо от этого. И я поверила, что теперь уже не буду ни больной, ни дремлющей, ни равнодушной… Я прекрасно ошиблась: это еще не начало последнего периода перед смертью, а только начало искупления. И пусть же хватит мне сил душевных слышать волю Божию, и принимать ее, и не умирать до самой смерти.

Глава 3. Ми

…Ты пробудилась и преобразила

Вседневный человеческий словарь,

И речь по горло полнозвучной силой

Наполнилась, и слово ты раскрыло

Свой новый смысл и означало: царь.

На свете все преобразилось, даже

Простые вещи – таз, кувшин, – когда

Стояла между нами, как на страже,

Слоистая и твердая вода.

Нас повело неведомо куда.

Пред нами расступались, как миражи,

Построенные чудом города,

Сама ложилась мята нам под ноги,

И птицам с нами было по дороге,

И рыбы поднимались по реке,

И небо развернулось пред глазами…

Когда судьба по следу шла за нами,

Как сумасшедший с бритвою в руке.

Арсений Тарковский

Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я – медь звенящая или кимвал звучащий.

Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, – то я ничто.

Первое послание к Коринфянам святого апостола Павла

Любовь к Богу озаряет любовь к людям, и любовь к людям подсказывает образы любви к Богу. Такова вершина любви, где человек человеку икона, и икона не заслоняет Бога.

Григорий Померанц

Вчерашний приступ был вызван, скорее всего, не только физическим состоянием, но и сном, в котором не было ничего страшного, кроме мелких издевательств и оскорблений. Сегодня день совсем другой. Он начался с самого просыпания. Проснулась рано, как если бы надо было вскакивать и бежать на работу. Но вскакивать и бежать не надо.

И вот, оставаясь в постели, тихо лежу и смотрю в окошко. Это как в сказке. Когда-то я видела бирюзовый дождь. Но это было в полете. Сейчас полета нет, хотя я, конечно, расслаблена после сна. И вижу я бирюзовый снег.

Небо темное-темное, ночное, фиолетовое. И в нем медленно и плавно кружатся и танцуют маленькие снежинки. Не капельки, именно снежинки. Небо очень темное, но… не столько яркое, сколько насыщенное этим фиолетовым светом. Кто видел, как медленно падает снег в ночи, тот знает и может представить себе это. Только сегодня снежинки не белые, а бирюзовые. Маленькие, светлые, бирюзовые снежинки в темном еще ночном небе. Маленькие, бирюзовые… Постепенно они становятся все более и более голубыми. И я вижу причудливую картину. Ее образуют снежинки. Они танцуют как бы в центре огромного квадрата, хотя я не вижу его четких сторон. Но вижу, что в нем – четыре квадрата поменьше, совсем уже небольших. Снежинки танцуют в этих малых квадратах, а в центре – между этими квадратами – плещется что-то совсем непонятное. То ли воздух, то ли вода океанская или морская, но именно плещется, переливается, дышит, живет. И цвет то ли воды этой, то ли воздуха, то ли чего-то еще неизвестного тоже бирюзовый, но иной, не голубой, а светло-светло-светло-зеленоватый, салатовым еще называют его иногда, но он не салатовый. Потому что не чисто зеленый, а именно бирюзовый. Такой бывает иногда вода в море. И в этом цвете кроме зеленого и голубого есть еще белое, оно даже проступает и становится явным, как бывает, когда мы видим прибой и на легких маленьких волнах прибоя – белая, ну не совсем, но почти белая пена.

Все это живет какой-то своей жизнью, в которой мы не присутствуем, но которая не враждебна нам. Она не враждебна нам, потому что никому не враждебна, она вообще не знает враждебности. Она живет и играет. И в игре этой – радость. Радость света и цвета. Радость переливания, перехода одного цвета в другой или слияния нескольких цветов. Что-то это, наверное, значит, только я не могу понять что именно. Да и не пытаюсь. Я просто смотрю, как меняется цвет неба. Как незаметно светлеет темно-фиолетовый, будто в чернила кто-то неведомый добавляет все больше водицы, и вот он уже не фиолетовый, а сиреневый, и все продолжает светлеть и вот-вот станет голубым. А снежинки? Где же снежинки? Я и забыла о них на время, а они разлетелись по всему небу, и теперь уже невозможно видеть что-то отдельно – отдельно снежинки, отдельно небо, отдельно квадраты и воздушную или водную пену. Теперь уже совершенно ясно, что все это – одно, один мир, одна жизнь.

Лежу, боясь шевельнуться, боясь нарушить что-то и тем оборвать эту безмолвную сказку.

Постепенно светлеет и делается ясным и утренним небо. А вместе с ним светлеет и делается ясной и утренней моя душа. О чем-то размышляется. О людях и о любви к ним. О том, что все жестокости на свете совершались оттого, что кто-то кого-то недолюбил. О Каине, первом человеке-убийце. И о том, что в его душе накопилась обида. Обида родила злобу. Злоба родила убийство. А обида эта родилась оттого, что ему казалось, что его недолюбили… Если бы Каин в свое время не обиделся на родителей за то,