Собрание сочинений. Том 11. 2023–2024 - Юрий Михайлович Поляков
Так вот, между двумя поленницами был узкий проход, а заборные доски висели на одном гвозде, нужно просто отвести в сторону – и путь открыт. Школа неприветливо смотрела на нас своими темными окнами, казалось, там кто-то специально погасил свет, притаился и выжидает.
– У-у-у! Сука! – Сталин погрозил зданию кулаком.
Перед тем как пролезть в дыру, Серый постучал в дверь скособоченного сарая, оказавшегося жилым, оттуда выглянул, дымя самокруткой, бородач в дохе. Морячок и дед пошептались, и вскоре шустряк вернулся к нам с четвертинкой, из горлышка торчала длинная газетная пробка: в фильмах про войну такими бутылками с горючей жидкостью наши бойцы жгут фашистские танки, для этого надо нырнуть в траншею, подпалить затычку, дождаться, пока стальное чудовище переедет окоп, показав корму, и швырнуть емкость вдогонку на вражью броню. Дядя Коля Черугин, как бывший танкист, объяснил, в чем секрет: металл от огня нагревается мгновенно, и внутри плотно закрытой машины становится нестерпимо жарко, как в поставленной на конфорку кастрюле-скороварке.
– Первач! В долг взял! Ясно? – со значением сказал Серый, откупоривая четвертинку.
– Отработаем! – хмыкнул Корень.
В нос ударил тяжелый сивушный запах, такой же время от времени долетает из комнат, где живет горе нашего общежития – семья Комковых. Хозяйку соседи зовут за глаза самогонщицей и обещают просигналить куда следует, но угрозы остаются пустыми словами. Во-первых, никто не хочет связываться, мол, Комчиха дуста в борщ на общей кухне подсыпет, с нее станется. Во-вторых, другие соседи тоже не без греха, есть что скрывать: Калугина шьет на заказ, тетя Эмма со второго этажа гадает за деньги на картах, Бареев-старший, служивший на фронте связистом, ремонтирует приемники и берет меньше, чем в государственной мастерской. Участковый Антонов про все это, конечно, знает, но, как говорит Тимофеич, не мешает людям жить, хотя злыдню Комчиху уже дважды предупреждал.
Сталин отхлебнул из бутылки, сморщившись, как от зубной боли, Серый услужливо протянул ему соленую сушку, Санёк щелкнул баранкой, бросил в рот кусочек, зажевал. Дружбаны тоже приложились. Корень, перед тем как глотнуть, с недоверием встряхнул бутылку:
– «Пить так пить!» – сказал котенок, когда несли его топить…
Серый, глотнув, покраснел, как вареный рак, и долго сопел носом, приходя в себя. Наконец подошла моя очередь, я пытался отнекиваться, но меня застыдили, взяв на слабо. Едва я поднес горлышко к губам, весь мой организм содрогнулся от чудовищного запаха.
– Салага! – осклабился, показав прокуренные зубы, Сталин. – Это ты еще денатурат не пил, ёпт.
– Нос зажми! – посоветовал сердобольный Корень.
– Как?
– Как прищепкой для белья! – заржал Серый.
Я так и поступил, но едва почувствовал во рту ядовитую горечь, тошнота, свернувшаяся после «Солнцедара» в желудке чуткой змеей, ожила, начала извиваться, ища выход, и вскоре нашла… Я метнулся к кустам, и меня вырвало обильной белесой слизью.
– Слабак!
– Только добро переводишь!
– Дыши глубже, блевантино, – сейчас пройдет.
Первач пробыл в моем организме меньше минуты, но меня сразу зашатало, пришлось сесть на лавочку. Ребят после самогона тоже повело, потянуло на приключения. Серый резвился в яме с песком, разбегался и с гоготом прыгал в длину, каждый раз садясь на задницу. Корень упражнялся на брусьях, железных трубах, врытых в землю и выкрашенных в зеленый цвет. Делал он это вполне прилично, выполняя все нужные движения, а в конце грамотно приземлился, лишь слегка оступившись. Иван Дмитриевич обычно ставил за такую технику пять с минусом.
Сталин устроился рядом со мной, закурил, пуская из ноздрей густой дым, серебрившийся в свете уличного фонаря. Он покачивался, как Дерсу Узала, и еще напевал себе под нос:
На меня надвигается
На суде приговор.
Прокурор улыбается:
«Ну какой же ты вор?»
Воронок, черный-черненький,
И решетка в окне.
Мы с тобой познакомились
В пересыльной тюрьме.
Пахнет камера плесенью,
Темнота, как в гробу,
И бумажку повесили
На тюремном меню.
Скоро будет амнистия,
Но пощады не жди —
Серый и Корень подошли, подхватив концовку:
Все равно нас не выпустят —
И каюк впереди…
Санёк снова закурил, затянувшись так, что сигарета вспыхнула, будто бенгальский огонь, и затрещала. Он долго молчал, разглядывая, как отступает, тлея, темная волнистая кромка папиросной бумаги и корчится табачный мусор, напоминая огненных червячков. Потом, после долгого молчания, Сталин отстраненно сообщил, что Толян в тюрьме заболел туберкулезом и теперь лежит в больничке…
Кое-что про его старшего брата я слышал, а тут из разговора узнал новые подробности, многое объяснявшие. История такая: Толян старше Санька на шесть лет, окончил ремеслуху и трудился токарем на «Физприборе», он еще помнил отца, тот работал кровельщиком и по весне упал со скользкой крыши, разбившись насмерть. Сталин тогда был еще, как говорит дядя Юра, в проекте и родился сиротой, а у матери от всего этого начались перебои сердца, и ей дали группу инвалидности. Три года назад возле Иркиного ларька из-за чепухи (не поделили место на скамейке) случилась драка между переведеновскими и чешихинскими, одного пацана с Малой Почтовой пырнули ножом, и он умер, не дождавшись скорой помощи. На перо его принял Бурый, уже сидевший за хулиганку, и теперь ему могли запросто как рецидивисту впаять за мокруху вышку, поэтому авторитетные паханы уговорили Толяна взять вину на себя. Чем не вариант: молодой, несудимый, заводом характеризуется положительно, единственный кормилец в семье, на иждивении больная мать и несовершеннолетний брат, нож чужой, подобрал с земли, чтобы защититься, а чешихинский пацан сам на лезвие в неразберихе и напоролся. За непредумышленное дадут по минимуму и освободят по первой же амнистии. В
