Собрание сочинений. Том 11. 2023–2024 - Юрий Михайлович Поляков

фашисты его все-таки сбили, и он был похоронен в городе Волхове, куда каждый год в мае передовики учебы ездят, чтобы возложить венок на его могилу. Под стендом устроили небольшую витрину с личными вещами аса: пилоткой, записной книжкой и комсомольским билетом. Когда освободилась целая квартира, стало понятно: один-единственный стенд и узенькая витрина – это слишком мало, даже как-то несерьезно. И тогда Славик бросил клич: кто соберет больше всех экспонатов для музея, поедет в Волхов – возлагать венок, а оттуда, на обратном пути еще и в Ленинград, где бывают белые ночи, разводят мосты, в Кунсткамере таращатся заспиртованные младенцы и на каждом углу продают пломбир, не хуже кремлевского, который можно отведать только в ГУМе да в «Детском мире».

И я загорелся…

Фронтовиков у нас в общежитии немало, есть и орденоносцы, но награды они надевают редко, по праздникам, и только снабженец Шматов не расстается с медалью в честь 800-летия Москвы, да еще чистит ее зубным порошком, чтобы сияла ослепительной бронзой. Мужики, играя в домино под нашим окном, часто спорят на разные боевые темы. Например, зачем так долго отступали? Почему немец напал внезапно, если Рихард Зорге обо всем заранее предупредил Сталина и Молотова? Кто главнее на фронте – пехота, артиллерия или танки? Однажды Шматов заикнулся о роли снабженцев в деле Победы, так его с позором выгнали из игры, чуть не прибили. Частенько мужики рядили, кто из маршалов (они почему-то в этом слове делали ударение на «о») командовал лучше – Жуков, Рокоссовский или Конев… Сходились на Жукове. А Шматова, заявившего, что Георгий Константинович, конечно, – орел, но солдат не берег, гнал на пулеметы почем зря, за такие слова все же отдубасили. Еще судачили о том, почему посадили певицу Русланову с мужем-генералом, и правда ли, будто маршал Рокоссовский отбил актрису Серову у писателя Симонова, а тот в отместку в стихах написал про нее: «Моя и многих верная жена…»

Когда дошло до этого, Лида легла на подоконник грудью, свесила голову вниз и пристыдила:

– Эх вы, мужики, а как бабы сплетничаете!

– Извини, Ильинична, не повторится! – смутились доминошники и заговорили про Берию, которого с боязливым уважением величали Лаврентием Павловичем.

– Как Лаврентий Берия вышел из доверия, – хохотнул Шматов, но ответом ему было тяжелое молчание.

Поразмышляв и прикинув, я решил начать добычу экспонатов с дяди Коли Черугина. Раньше мы жили в соседних комнатах, у нас были общие прихожая и кухонька с умывальником. Когда наметился Сашка, нам дали большую комнату Коровяковых, получивших отдельную квартиру. В общежитии пошли разговоры: Полуякова-де улучшила жилищные условия по партийной линии. Тимофеич, осмотрев новые хоромы, процедил, мол, у нас людей ценят за трепотню, а не за хорошую работу на производстве. Маман, чей майонезный цех держал переходящий вымпел третий квартал, жутко обиделась и неделю спала в халате. Отец долго не признавал свою ошибку, но потом «разоружился перед партией», как любит выражаться Башашкин, и меня услали в воскресенье к Батуриным.

Итак, первым делом я отправился к Черугину. Дядя Коля выслушал мою просьбу, подумал, взобрался на стул и долго рылся в коробке, стоявшей на шифоньере. Наконец сосед нашел что требуется: серебристый цилиндрик, чуть длиннее авторучки и не толще трубочки от валидола. На самом конце из специальной сдвигающейся насадки торчал грифель. Оказалось, это карандаш-фонарь, изготовленный специально для танкистов.

– Видишь. – Он показал на стеклышко, за которым угадывалась крошечная лампочка.

– Ух ты! А зачем лампочка?

– Как же без нее? В танке-то темно, как у негра… в желудке. А мне надо координаты противника записать, к примеру. Опять же светомаскировка, если на привале письмишко домой собрался чирикнуть…

– И кому ж ты писал? – ревниво заинтересовалась величавая тетя Шура, она по рекомендации врачей вела исключительно постельный образ жизни.

– Родителям.

– Врешь, Лариске Захаровой ты писал! – привычно упрекнула она.

Они с женой были односельчанами, и когда дядя Коля уходил в армию, у него была совсем другая невеста, а тетя Шура еще в куклы играла. Он вернулся только в 46-м и узнал, что суженая не дождалась, выскочила замуж за другого односельчанина, демобилизованного по ранению, считай, инвалида. Бравый танкист сначала, конечно, закручинился, даже хотел назад в армию попроситься, а потом приметил на вечёрке тетю Шуру, она за пять лет из пигалицы превратилась в красивую статную девушку.

У моей миленки грудь —

Это вам не что-нибудь.

У моей миленки зад

В палисадник не влезат!

Так пел на кухне, подвыпив, их родственник Саблин, наезжавший иногда из Рязани. Начинал он с прибауток и частушек, даже иногда играл на ложках, а заканчивал всегда одним и тем же: воплями, слезами и порывами немедленно свести счеты с жизнью, от него прятали колющие и режущие предметы, а потом дружно вязали полотенцами.

Историю про то, как они станцевали кадриль и насмерть влюбились друг в друга, я слышал сто раз, и в заключение тетя Шура всегда говорила так: «А Лариска-вертихвостка потом от злости все углы у подушки отгрызла. Поделом трясогузке, живи теперь со своим колченогим!»

– А фонарь горит? – спросил я, терпеливо дослушав до конца.

– Нет, Юрок, батарейка давным-давно села. Выбросил, окислилась. Даже не знаю, выпускают теперь такие или уже нет… – Черугин отвинтил колпачок, показав мне пустое отверстие.

– Может, «пальчики» подойдут?

– «Пальчики»? Не исключено… Главное – вставить, если влезет, контакт будет.

– Коля! – возмутилась тетя Шура. – Соображай, что мелешь – ребенок же!

– А я что? Я ничего… – Подмигнув, сосед протянул мне свое сокровище. – На, Юрок, владей, Фадей, моей Маланьей!

– Это не мне, это в музей боевой славы!

– Да хоть в Оружейную палату.

– Надо еще воспоминания…

– Какие такие воспоминания? – Улыбка покинула широкое лицо дяди Коли.

– Письменные… От руки… Четыре странички.

– Юрочка, окстись! Я тебе что, маршал Василевский, мемуары писать!

– Ой, помру от смеха, – заохала, скрипя пружинами, тетя Шура. – Да он кроме заявления на отпуск в жизни ничего никогда не накорябал!

– Нет уж, дружок, мое дело – бочку сладить, ящик поправить, а пишет пусть Шолохов.

– Без этого нельзя, без этого экспонат не считается.

– Ну, не знаю, как быть! Пошурупь сам, у тебя мозги свежие, да и парень ты с головой.

– Съешь, Юрок, плюшку с маком – на сытый желудок лучше думается! – посоветовала тетя Шура.

Уплетая сдобу и усиленно размышляя, я вскоре сообразил, как можно выкрутиться из безвыходного вроде положения.

– Дядя Коля, давайте так: вы мне своими словами всё расскажите, я потом запишу, как изложение, и вам вслух прочитаю,