Пчелы - Екатерина Нигматулина
— Камон, далин. — Гудвин подмигнул Полине, что-то сказал.
Полина потянулась к Аглаиному уху. Аглая отдернулась, уставилась на Полину. Что это она? Полина засмеялась, сделала жест, не бойся, снова потянулась к ее уху, клубнично-бананово прошептала:
— Он спрашивает, учила ли ты раньше английский. Скажи: «Анфоченетли, ай хэвнт стадид инглиш бифо».
Аглая моргнула, утренней росой на ее длинных ресницах остались не успевшие потечь густые, кисельные слезы. Вместо Егорыча приплыла Полина. Девочка-исключение-из-правил с плоскими, выцветшими на солнце веснушками протягивала ей весла.
— Ай хэвнт стадид инглиш бифо, — шепнула еще раз Полина и подбадривающе кивнула.
Полина повторила слово за словом по слогам. Ан-фоч-ен-ет-ли. Английские слова имели вкус инопланетных апельсиновых жевательных конфеток, которые им раздавали по одной в начальной школе. И мишек Гамми, ярких, прозрачных. Их выдавали по три. Красного, желтого и желтого, Танька, поменяй мне желтого на зеленого, у тебя их два! Гуманитарная помощь из Америки. Ан-фоч-ен-ет-ли. На Полининой правой щеке выскочила непарная ямочка, будто кто-то изнутри закусил ей щеку прищепкой, а ей было не больно, а весело. Полина подбадривающе кивнула.
— Ай хэвнт. Ай хэвнт. Стадид инглиш. Стадид инглиш. Бифо. Бифо, бифо, — сглотнула и зачем-то повторила второй раз Аглая.
Она посмотрела на Гудвина, как глупый шестимесячный щенок, до которого наконец дошло, что от него хотят, когда говорят «Дай лапу!». Гудвин улыбнулся — у него было очень много зубов во рту, — показал ей палец вверх, подмигнул. Все мы здесь не в своем уме, и ты, и я.
— Well done, Aglae.. — «А-гла-е» — ударение в ее имени он тоже заменил, переписал, присвоил. — Thank you, Polina, you are a darling. You wanna become my assistant, love? You two make quite a couple. — Гудвин сделал вид, что аплодирует, подошел к доске.
— Что он сказал? — Аглая сжала ладонь в ладони, будто пыталась запихнуть уже распустившийся цветок обратно в бутон.
Полина зевнула, широко, высоко потянулась. Прямо на уроке. Ни у кого не спрашивая.
Предложил стать его ассистенткой, сказал, мы с тобой отличная парочка.
Отличная парочка? Может, ее все-таки не выгонят. Может, тетя Света не заберет учебники. Аглая расцепила пальцы, засунула руки в карманы кофты. В правом что-то зашелестело. Она достала кусочек «Ореховой» шоколадки, оглянулась. Гудвин писал на доске слово un-for-tuna-tely. Аглая протянула шоколадку Полине:
— Хочешь?
Ямочка опять сверкнула на правой щеке, Полина кивнула, взяла шоколадку:
— Му favourite! Thank you!
Гудвин, услышал шелест, повернулся, склонил голову набок:
— What’s with all that rustling? We aren’t in a diner, loves!
Полина пожала плечами, развернула шоколадку, помедлила секунду, широко открыла рот, отправила туда весь кусок целиком. Долька «Ореховой» растянула ей щеки. Полина показала Аглае большой палец, закивала. Аглая в первый раз за полтора часа улыбнулась. Она не ушиблась. Она не застряла в тумане. Она через него пролетела, приземлилась и быстро вскочила на ноги. Весло ей первый раз в жизни протянул не Егорыч, а другая девочка. Самая красивая. Самая умная. В черных ботинках. С инопланетным именем — прощайся, две минуты у тебя, прощайся — ПО-ЛИ-НА.
* * *
Аглая принялась за изучение английского, как Вероничку спасать сиганула — с разбегу. Будто жила до этого заколдованной диснеевской принцессой в высокой башне и вдруг очнулась, услышала зов судьбы, ту самую песню в мультфильме, после которой жизнь главной героини уже не останется прежней. Аглая выписывала из словаря незнакомые слова. Каждое третье пялилось на нее со страницы и не узнавало. Кто ты? Зачем ты на нас смотришь? Делала один и тот же юнит в Мёрфи по пять раз. Разве такие учебники бывают: понятные, нескучные, с примерами? Заучивала наизусть правила различия Present Simple и Present Continuous. «We use the continuous for temporary situations, we use the simple for permanent situations», — повторяла про себя, радуясь, когда какое-то слово вдруг щурилось, улыбалось, подмигивало. Temporary. «Невольно изречешь: „О tempora, о mores!",/Когда поразглядишь, какая в жизни горесть!» Некрасов. Кирюша. Литература на третьем уроке. Тут же подскакивал permanent. Меня, меня ты тоже знаешь! Перманент, шестимесячную завивку, каждую весну делала тетя Зоя. Деревянные палочки-коклюшки, химический состав «Локон», тюрбан-простыня на голове, фиксаж, бигуди, инопланетный фен-бидон, Галька, лучшая парикмахерша города с золотым зубом, никаких залысин, никаких париков в аренду. За три рубля шестьдесят копеек тетя Зоя становилась похожа на стриженую овцу. О, если бы не школа! Учить английский с утра до ночи. Вот о чем мечтала Аглая. Но… Ан-фо-че-нет-ли. Многое в жизни приходилось делать, потому что так нужно. Unfortunately. Полинино слово Аглая повторяла заклинанием, гадала на нем, как на ромашке: fortunately — unfortunately, плюнет — поцелует, к сердцу прижмет — к черту пошлет. К черту послать школу! К черту!
* * *
Аглая широко зевнула. Дед зачмокал во сне. Сегодня не кричал ни разу. Дед часто ночью вскакивал, с выпученными, чужими глазами утробно завывал: «Бежи-и-им!», «Ло-о-ожись!». Послед войны, так никогда и не выскобленный. Гнил в утробе с полвека, не давал матке, выносившей здорового, примерного бойца (все медали на одной стороне кителя не помещались, девятка по военной шкале Апгар), сократиться до размеров довоенного времени. Не было такого размера. Командир не предупредил, что больше никогда не будет. А может, и сам не знал. Люди забывают войну так же, как беременные забывают боль при родах. Адреналин. Ускорение сердечного ритма. Усиление мышечной активности. Вот только гипоталамус окситоцин не синтезирует. Спасать тебя некому. Ни любви. Ни доверия. Ни привязанности к новорожденному, столь, казалось, желанному, миру-младенцу. Деда забрали за год до окончания Отечественной, мальчишкой совсем, в шестнадцать. Он ушел на фронт с куском материнского, белого, как передник гимназистки, и жирного, как собранные с парного молока сливки, сала. Последним, что запомнили глаза, была родительская мазанка. С батей строили. Месили глину с соломой, добавляли Буянкин навоз, белили. Буянка была корова спокойная, но с характером, прям как моя бабка, говорил Дед. Анисий, меньшой брат, разрисовал стены цветами: красные маки, синяя горечавка, розовые ромашки, а вверху, для матери, ее любимые подсолнухи — такие в Подмосковье не растут, не вызревают. Бабушка единственная в семье ночью Деда не боялась, укладывала обратно: «Тихо! Тихо!» — заговаривала, укрывала. Аглая так и не привыкла никогда. «Мы не заметили жую…» Спала с ними всю свою пятнадцатилетнюю жизнь в
