Сын часовщика - Марко Бальцано
Горячих обедов больше не было. Консервированное мясо с галетами стало единственной едой, которой можно было утолить голод, длившийся порой по несколько дней. Грузовики с трудом добирались сюда, и часто провизию приходилось нести на себе. Жестяной котелок, в который повара наливали теплый суп, почти всегда без дела болтался на тяжелом ранце, врезавшемся в спину.
Однажды мне тоже пришлось стоять на посту, и я смог наблюдать похороны неподалеку, на крошечном кладбище, затерянном среди холмов. Женщины несли покойному не цветы, а еду. Они оставили ее возле маленького креста, сбитого из двух деревянных досок. Когда они ушли, я кивнул солдату, стоявшему в карауле со мной: мы подошли к могиле и украли эту еду, которую тут же на ходу съели.
Сначала дождь нас не пугал. Мы думали, что это просто ливни, которые быстро кончатся, как и сама война. Но когда мы заняли Месемери, с неба продолжали хлестать пулеметные очереди водяных игл: они безжалостно затекали за воротник и под одежду. Мы все время промокали до нитки. Казалось, что албанское небо просто дырявое. Мы разбирали палатки по три раза на дню – они проваливались в грязь, которая становилась смертельной ловушкой для людей и животных. Лючию мне пришлось вытаскивать силой с помощью двух солдат, которые сначала отказывались помогать. Это был один из редких случаев, когда я достал нож.
– Исполняйте приказ, или утоплю вас в грязи! – закричал я, приставив лезвие к животу младшего. Второй тут же принялся за дело, не глядя на меня. – Убери ящики с радиоприемниками! – приказал я. – А ты тяни сильнее!
Через полчаса Лючия была спасена. Она испуганно прижала уши, и с того дня ее шерсть стала стремительно седеть. Я погладил ее, шлепнул, и она снова пошла. Добрая покорная Лючия… Жаль, что она была всего лишь мулом.
Греки были повсюду, хоть и невидимы: засев в ущельях, они яростно сопротивлялись и устраивали засады с тяжелым вооружением. Мы не были трусами: контратаковали, но нам часто не хватало артиллерийской поддержки, поэтому к вечеру мертвых складывали штабелями. Но даже те, кто выживал под свинцом, не могли спать спокойно: ночью приходилось бороться с буранами. Дождь, ничего, кроме дождя.
Некоторые солдаты слабели от лихорадки и дизентерии. Врачей не было, а в тыл нам приказали отправлять только обмороженных. Еще немного – и их будут сотни.
К концу января моя рота вместе с батальоном альпийских стрелков собралась на высоте в тысячу метров. Командир, капитан, я и еще один лейтенант укрылись в заброшенном крестьянском доме. Посреди комнаты стоял котел с засохшей едой – возможно, супом, который беглецы не успели доесть. Лейтенант зачерпнул ложкой, и так мы и подкрепились, ничем не отличаясь от мулов, молча жующих мокрый корм. Съев немного, командир скривился от отвращения, швырнул ложку и пошел проверить солдат. Его звали Сандро Барикелло, родом из Кастельфранко-Венето, он воевал на Карсо в Первую мировую, а теперь его снова призвали. Поскольку радиосвязь работала плохо, он просил самых крепких солдат лично доставлять приказы другим батальонам. Делал он это неохотно, размахивая запиской:
– Будь я твоего возраста, пошел бы сам.
Даже когда дождь сменился снегом, грязь осталась такой же липкой и вязкой. Пулеметные очереди доставали нас даже на этих вершинах и пиках, не говоря уже о схватках с греками внизу, без бронетехники и знания местности. Командир Барикелло повторял:
– От «переломим хребет Греции» до оборонительной войны… а солдаты до сих пор не поняли.
Враги не только убивали, но и разрушали укрытия и горные тропы. Приходилось постоянно чинить дороги и прокладывать новые, чтобы грузовики могли доставлять провизию. Они разгружались быстро, оставляя нам тошнотворные консервы и никогда ничего горячего. Мы ели их с мокрым хлебом, который все равно оставался твердым: несмотря на голод, некоторые не выдерживали и выплевывали куски на землю.
Мы стояли высоко, среди сосен и тающего снега, в котором проваливались по колено. Он сжимал икры, как тиски, этот снег. Под белоснежным покровом мне снилось, что я засыпаю, и чем более уставшим и голодным я был, тем больше мечтал стать камнем. Моя мать выходила из этой бесконечной белизны, садилась рядом и наконец обнимала мое лицо своими теплыми, потрескавшимися ладонями. Еще мне снилось, что она вяжет носки и надевает мне их поверх прохудившихся старых, которые уже не закрывают пятки. Она растирала мне ноги, пока они не согревались. После таких снов я просыпался счастливым, и в эти редкие часы отдыха не слышал никаких звуков. Я больше не боялся войны.
Вой ветра и порывы метели стихали, только когда раздавались взрывы минометов и пулеметные очереди, заставлявшие нас мгновенно падать на землю и скрючиваться, прячась за деревьями. Я так часто прижимался к этим исхудавшим стволам, что представлял, как сам становлюсь деревом. И как в этом жестком гробу буду только спать. Я задерживал дыхание, пока не начинало болеть в груди. Во время этих громких взрывов я видел, как солдаты бросались в расщелины, скатывались вниз, как камни. Они исчезали на долгие дни, а потом неожиданно появлялись, волоча свои кости. Или не возвращались вовсе.
Иногда мулы, измученные голодом и усталостью, падали в овраги. Они упирались копытами, и пот переставал испаряться с их спин. Они задерживали хриплое дыхание в ноздрях и тоже смотрели в пропасть стеклянными глазами. Некоторые падали замертво, другие после нескольких пинков под ребра снова начинали идти. Но если они падали или их убивало осколком, то на первой же остановке кто-нибудь из солдат спускался вниз с длинным ножом и возвращался с мясом, которое мы тут же жарили на огне. Когда умирал мул, я сразу бежал проверить, не Лючия ли это – ее было не спутать из-за белого пятна между ушей.
