Причище-урочище - Елена Воздвиженская
И дедок, метнувшись к телеге, пошарил под рогожей, выудил оттуда небольшой топор (на всякий случай) и, опасливо озираясь, зашагал по примятым колосьям. Вскоре он вышел на пригорок, спускавшийся полого к воде. Поле закончилось, впереди была река. Ни председателя, ни чьих-либо ещё следов Тимофей Ильич не обнаружил, и, дойдя до кромки воды, остановился в раздумье. Сделав несколько шагов по берегу в ту и другую сторону, он вновь оглядел речную гладь, влажный песок, омываемый тихими шуршащими волнами, и, хмыкнув озабоченно, развернулся и поспешил назад.
Вскоре деревня гудела. Клавдия, жена председателя, с мокрыми глазами квохтала и металась туда-сюда, кто-то сказал, что нужно ехать за участковым, похоже дело – дрянь. Уж не мёртвого ли председателя волокли по тому полю? И куда потом он делся? Тело сбросили в реку? Утопили?
– Нет! – взвизгнула Клавдия, – Не надо участкового. Сами станем искать!
Люди в недоумении воззрились на жену Васильева, переживая за её рассудок. Она же добавила, дрожа:
– Сначала сами разберёмся. Если в районе узнают… сами понимаете. Может выпил Степаныч, прилёг где на бережку поспать, чего сразу о плохом думать? А в районе знать о таком не обязательно. Все ведь мы люди. С каждым бывает.
Клавдия отвела взгляд, видно было, что она и сама не особо верит в свои слова, но страх за то «что всё прознается там» перевешивал пока что страх за супруга.
– Ишь как заговорила, – зашептались в толпе, – Как самих-то беда коснулась. А ведь Васильев спуска никому не даёт, никого не жалеет.
Однако же, народ в деревне сердобольный, посовещавшись, решили пока за милицией не ехать. И, правда, может всё не так плохо, как кажется. Но откуда же эта «проёмина» на поле? От идущего своими ногами человека такой не останется. Начали поиски. Прочёсывали и берег, выше и ниже того места, где «пропал» Васильев, и дорогу, и близлежащую рощицу, и ложки за околицей. Васильева не было нигде. Народ всё более хмурел и заговаривал про Федотова, и что нечего слушать Клавдию и надо поезжать за ним. Дело неслыханное. Человек пропал. И когда уже снарядили подводу во главе с Колькой Машенцевым, как послышался крик.
– Сюда, сюда, там!…
Подбежавшая к толпе Зинаида перевела дух, отерла лицо рукавом и выдохнула:
– Нашли председателя-то. Он у Мшистого камня.
В толпе заахали, закрестились мелко.
– Живой? – еле дыша, спросила Клавдия.
– Живой-то живой, – пряча глаза ответила Зинаида.
– Да чего мы стоим, бежим туда, сами всё увидим! – крикнул кто-то.
Все закивали, соглашаясь, и, не теряя времени, направились к Мшистому камню, дурному месту, где водились испокон веку водяницы.
Глава 14
На укрытом от дороги густыми кронами осин, тополей и берёз берегу, возле самых ив, полощущих в воде зелёные свои косы, столпился народ. Все в изумлении глядели на открывшуюся их глазам картину. А посмотреть было на что. На большом валуне, что возвышался серой глыбою над водами реки, метрах в пяти от берега, на самой его верхушке, подобно древнегреческой сирене, завлекающей моряков своим сладкоголосым пением, восседал председатель. Голышом. Матери, пригрозив ребятишкам, увязавшимся за ними, кулаком, и скорёхонько отвернув их от сего зрелища, сами вовсю таращились на Васильева. Мужики переминались с ноги на ногу, не решаясь на действия, старики чесали головы. Председатель же, прижав колени к подбородку, обнимая руками своё дебелое тело, бледное и отдающее уже синевой, трясся и бормотал себе под нос без передышки какие-то слова. Но самое причудливое – смешное и одновременно пробирающее своей нелепостью до мурашек – был пышный ляпистый венок из полевых цветов, украшающий его голову. Берег окутала тишина, и лишь шорох набегающих на песок волн и неразборчивый бубнёж Степаныча нарушали наступившее молчание.
– Ну что же вы стоите-то, глядите, ить человек продрог вовсе! – донеслось вдруг с пригорка.
Люди оглянулись и увидели, как навстречу им катится шустро колобком невысокая сухонькая бабка Тоня, а за ней вослед скачет, пыхтя, Варя. Антонина поравнялась с земляками и обвела собравшихся взглядом:
– Чего глаза пялите? Нешто непонятно что делать? Видите, плохо человеку совсем! Тащите его сюда. Ить он помрёт тама сердцем чичас.
Но никто не сдвинулся с места, а из толпы раздался голос:
– Дак ведь там эти… как их…
– Кто? Нет тут окромя рыбы да лягушат никого, самой что ли мне лезть? – Антонина притопнула ногой.
– Баб Тонь, не надо самой. Я за ним сейчас метнусь, – бодро ответил Костя, молодой парнишка, в этом году поступивший в училище на тракториста.
– Я помогу, – выступил следом за ним Демьян, невысокий, коренастый, крепкий мужичок.
– Давайте, ребятушки, с Богом, – баба Тоня перекрестила их и махнула рукой.
Мужчины скинули рубахи и вошли в воду. Дно здесь резко уходило по косой, и потому буквально в паре метров от берега глубина была уже приличной. Спасатели доплыли до валуна, выбрались на мшистую, бугристую поверхность, скользкую у основания от налипших водорослей, и Демьян, знаком показав Косте «жди», вскарабкался наверх. Потормошив председателя за плечо, окликнув его пару раз, и не получив никакого ответа, Демьян аккуратно взял его под локоть, и потянул за собой. Тут же Васильева подхватил Костя, и спустив грузное тело в воду, мужчины, взявшись с двух сторон, поплыли к берегу, где всё в том же молчании, напряжённо ждали их деревенские. Едва троица ступила на берег, Антонина подбежала к ним навстречу и, сняв с себя передник, подвязала председателю на срамное место, укрыв от любопытных взглядов. Тут же подхватила мужа Клавдия, она ощупывала его руки-ноги и голову, спрашивала о чём-то и всё плакала. А тот стоял послушный, как большой ребёнок, и лишь беспрерывно твердил, как школьник повторяет перед уроком стихотворение, чтобы не забыть ни слова, свою фразу.
– Что это он бормочет всё? – всхлипнула Клавдия, приблизив ухо к самым губам мужа.
– Молитву читает, – изрекла баба Тоня.
– М-м-молитву? – заикаясь, повторила Клавдия.
– Ну, а что же ишшо? Ты сама послухай.
Клавдия вновь прислонила ухо, а вокруг наступила и вовсе мёртвая тишина.
– Отче Наш, иже Еси на Небесех, Отче Наш, Отче Наш… – донеслось до слуха.
Клавдия прижала ладони к щекам и ахнула, зарыдав теперь уже в голос:
– Умом тронулся… Как есть чокнулся! Как же жить теперь станем? Что же будет-то?
В это время Васильев, будто бы немного осознав реальность, огляделся затравленно по сторонам, и остановил блуждающий взгляд на бабе Тоне. С минуту он глядел на неё, будто бы припоминая что-то, и вдруг расплылся в улыбке.
– Никитишна! Ты…
– Я, я, Степаныч, давай-ко, идём ко мне в избу, я тебе пособлю, ишь чего откаблучил, – баба Тоня взяла Васильева за руку, как малого.
Тот охотно дал ей ладонь и зашептал, озираясь:
– Антонина, а ведь меня русалки чуть было не уволокли под воду. Да я им не дался. Не одолели они меня. А знаешь почему?
– Почему, милок?
– А я молитву вспомнил, знаешь, ведь матушка-то моя её всегда читала. И вот я тоже вспомнил, ну, чуть-чуть, начало самое. И вот, едва я её читать-то стал, как эти твари зашипели, поползли, что змеи, и в воду с камня нырнули. О как… А прошлый раз, когда я в бане-то эту курву перекрестил, она не ушла, посмеялась только, веры, говорит, у тебя, председатель, нет.
– Знать, появилась теперича вера-то, коли сумел противостоять водяницам, – изрекла баба Тоня.
Васильев кивал, послушно следуя за нею, и всё говорил и говорил:
– Никитишна, а ведь матушка-то моя всегда в церковь ходила. Я, когда с войны воротился, она мне знаешь как сказала? Мол, Николай Чудотворец тебя от смерти уберёг, оттого ни одна пуля тебя не взяла. А я ей, знаешь как сказал?
– Как, милок?
– Да посмеялся над ней, дремучая ты, мать, говорю, отсталая вовсе. Нет Бога-то! Так и померла она, всё за меня молясь тайком, а я всегда смеялся над этим ей мракобесием, обижал её крепко. Как теперь прощения просить? – и Васильев
