Причище-урочище - Елена Воздвиженская

Люди, следующие за ними по дороге, переглядывались и молчали, никто не проронил ни слова. А председатель будто и не видел никого, окромя бабы Тони, даже жену свою Клавдию, что семенила рядом, не замечал вовсе.

– Не реви, – строго сказала Никитишна, сжимая крепче руку Васильева, – Матушка твоя добрая была женщина, она тебя и оттуда видит, и жизнь твою знает – все твои радости и скорби. Вот оклемаешься и пойдёшь к ней на могилку, цветов принесёшь, побаишь с нею. Она тебя услышит. Ты скажи, как есть, не мудрствуя. Поговори, как с живой.

– А она меня простит?

– Да уж давно простила, ить ты дитё её. Материнская любовь, бают, со дна моря достанет. Эх, Степаныч, Степаныч…

Баба Тоня замолчала, шагая вдоль палисадов к родимому дому. Толпа дошла с ними до ворот.

– Вот что, – повернулась к ним Антонина, прежде чем войти во двор, – Чтоб никто ничего не болтал, поняли меня? Ни кумовьям, ни свахам, ни братьям. Чтобы из нашей деревни ничего никуда не ушло. Все меня слыхали?

– Слыхали, слыхали, Никитишна, – закивали люди.

– То-то же. Неча сор из избы выносить. В жизни всяко бываит. А Григорий Степаныч наш воевал. Нас с вами защищал. Так?

– Так, – закивали вновь земляки, соглашаясь с нею.

– Дак нешто мы звери? Зверь и тот добро помнит и благодарным быть умеет. Человек в беду попал. Неча теперь старое поминать. На то мы и земляки, чтоб помогать друг дружке.

– Верно говоришь, Никитишна! – поддержали её бабы.

– Ступайте, коли, по домам и чтоб никаких про то разговоров. А уж я всё налажу, – и баба Тоня, подхватив стоявшего покорно и безучастно председателя под локоть, скрылась с ним за воротами.

Следом скользнула и Варюха, а за нею вошла зарёванная, опухшая от слёз, Клавдия. Люди стали расходиться. На деревню опускались сумерки и с полей потянуло прохладой и ночной свежестью.

Глава 15

– М-да, не перестаралась ли я в этот раз? – баба Тоня задумчиво смотрела на переливающиеся языки пламени в печи, где догорала пахучая скрутка, коей она окуривала ошалевшего и блаженного от случившегося председателя.

– Да ну, бабусь, дядька Григорий не таков, чтобы его легко было перевоспитать, так что, я думаю, ему на пользу, – пожала плечами Варя, сидевшая рядышком.

На их лицах отражались отблески пламени, в избе было темно, Клавдию давно проводили домой, объясняться с Юркой, который ещё ничего не знал, так как гулял где-то у новой зазнобы в селе. Васильев, разомлевший после всех бабтониных процедур, отпоенный наговорной водой, окуренный дымом знахарских трав, мирно спал глубоким сном за перегородкой на высокой пышной перине из гусиного пера.

– Нынче со мной ляжешь, – кивнула баба Тоня внучке, – Пущай Григорий Степаныч отсыпается, беспокоить его нельзя. Завтра видно будет, что с ём. Ох, ужо надеюсь я, что он оклемается. Всё ж таки надо было, наверное, каким-то иным способом его отвадить от девок молодых. Полегшее как-то. Переборщила я.

– Да ничего ему не сделается, ба, что ты так переживаешь. Живой? Живой! Значит, всё наладится.

– Думаешь?

– Уверена!

– Ладно, коли так… Слушай, – Антонина поднялась с табуретки, – Я пойду, дело надо завершить, до ума довести. А ты спать ложись. Степаныча не бойся, его теперича из пушки стреляй – не разбудишь.

– Да чего мне его бояться? – хмыкнула Варя, – А ты куда? Венок русалий забрать?

– Знаешь, что с твоей любопытной тёзкой на базаре приключилося? – щёлкнула бабушка пальцем внучке по носу.

Варя вздохнула, ну вот, опять бабушка с ней, как с маленькой.

– За венком, за венком, – добавила бабушка, увидев Варину обиженную мордочку, – Заберу и отнесу, откуда взяли.

– Он уже высох, небось, за это время.

– Нет. Русалий венок плетётся на всё лето. Только когда холода наступят – тады и завянет, да на дно уйдёт. Потому, ежели видишь, что по воде венок плывёт – в реке ли, в озере – не тронь. Русалочий может оказаться, а от него потом, сама видишь, какой переполох может случиться.

– Да уж вижу… Бабусь, а водяницы тебя не тронут?

– Не тронут. Я слова знаю заговорные.

Бабушка заглянула за загородку, проверив Васильева, и ушла, а Варя легла в постель. За окном, в конце улицы горел одинокий фонарь. Их было два на всю деревню. По стене ползли робкие синие тени, это калина за окнами качалась на ветру. Варя думала, что ей ни за что не уснуть, покуда не вернётся бабушка, и тут же сомлела.

Через два дня вполне пришедший в себя председатель собрал деревенских на собрание в клубе.

– Дверь там поплотнее закройте. Мало ли, шпионы какие… Здравствуйте, товарищи, – прокашлявшись, обвёл он взглядом собравшийся народ, – Тут такое дело. Все вы уже знаете, что приключилось позавчера. Так вот, скажу коротко, а вы, выйдя отсюда, тут же мою речь забудете и вообще, собрания этого у нас не было, ясно?

– Как не ясно, – закивали люди, понимая, к чему Степаныч клонит.

– Не перебивайте только, попрошу. Мне и без того нелегко это вот так перед вами говорить. Многое я в жизни повидал. Но, оказывается, самого главного-то так и не познал до сего дня. Но теперь я понял, что мир наш многогранен и куда шире нашего с вами восприятия. И неважно, верим мы в то или нет, но многие вещи могут существовать в нём и без нашей в них веры. Она им не сдалась. Они просто есть и всё тут. Я в этом убедился. А вы и так знали, верно? Над бабкиными россказнями я смеялся всю жизнь, и на фронте, когда иные товарищи с молитвой в бой шли, тоже, признаться скептически относился. Однажды даже побили меня за то… Было дело. Да я сам, конечно, на рожон полез, с насмешками своими. А вот теперь, видите, как получилось! Пришлось мне и самому повстречаться с потусторонним. А спасла меня молитва. М-да… Не думал никогда, что в таком признаюсь. А вот в критические минуты только молитва и пришла на ум. «Отче Наш, иже еси на Небесех»… Матушка моя так молилась когда-то. И в то мгновение, когда надо мною воды сомкнулись, а эти твари меня всё глубже и глубже тянули, а вода, чем ниже, тем холоднее становилась, такой, что я уже и рук-ног не чуял и их свело судорогой, а сердце через раз билось в груди, вот тогда и полились сами в моём угасающем сознании те слова. И произошло чудо. Твари от меня отпрянули, как от горящего пламени. А я, откуда только силы взялись, руками заработал – и наверх, туда, где солнце медным пятаком блещет – поплыл. И вроде утянули они меня в реку вон где, выше по течению, у развилки, а выплыл я у Мшистого камня. Стало быть, эва на какое расстояние меня проволокли. Как я Богу душу не отдал, не ведаю.

Люди слушали, раскрыв рты от изумления. Уж тот ли это Васильев? Не блажной ли стал?

– Спасибо вам всем, что нашли меня, в деревню привели, да Антонине Никитишне благодарность, что выходила, иначе, право, тронулся бы я рассудком. Так я вам вот что скажу, люди добрые, земляки, – Васильев отпил воды из стакана, что стоял перед ним на столе, – Не стану я больше чинить вам препятствия к вере, живите спокойно – молитесь, причащайтесь, детей крестите, коли желаете. Никуда докладывать не стану. Буду делать вид, что не вижу и не слышу. Только, чур, и вы меня не подводите, делайте всё тихо, чтобы о том нигде не прознали. А то скажут – развёл Васильев в своём колхозе монастырь. Сами понимаете. Тогда ни мне, ни вам добра не видать. Так что, идите с Богом. И про собрание это забудьте. Да! Про то, что было… со мною… уж не распространяйтесь, пожалуйста. Стыдоба такая вышла… Ну, и меня простите, где кого обидел. У меня всё.

– Не переживай, Степаныч, – заговорили разом люди, – Кто прошлое помянет – тому глаз вон. А ты молодец! Главное, что жив остался. А то что же, с фронта вернулся, а тут