Отчуждение - Сафия Фаттахова

такие же, мы просто росли в депривации, вот нас всё и торкает

не всё, моя мама вообще могла восхищаться итальянскими сапожками

Райхан набирает:

а ты?

Лиза отвечает ей:

а я уже нет, у меня были и сапожки, и барби, и компьютер, не было только смысла жизни и моря

у Аси есть все

угу, и смысл жизни, и аппарат для сахарной ваты

прикинь, они будут хотеть только того, чего у них нет

может быть, срочно лишить их чего-нибудь?

себе дороже

Ася рисует мелками радугу и фантастические цветы, ее маска все время сбивается, она поправляет ее и пачкает фиолетовой, желтой, голубой пыльцой. Лиза садится рядом с ней и меланхолично продолжает рисунок: скрюченный алоэ, оранжевая лантана [37].

– Есть что-нибудь такое, чего ты очень-очень хочешь?

Ася, которой пять лет, восемь месяцев и одиннадцать дней, не мешкает ни секунды:

– Да, я хочу свой подкаст.

Локдаун, подкаст и другие иностранные слова

Рамадан приносит новые ограничения. С самого начала закрыты рестораны, можно лишь заказать доставку и навынос, чтобы ифтары не были слишком уж веселы. После семи ввели комендантский час, азан на вечерний намаз звучит над пустыми улицами.

Цифры всё взлетают в статистике по ковиду. Когда священный месяц проходит экватор, в стране устанавливают полный локдаун, эдакий бесконечный комендантский час длиной в три недели, ужин у Безумного Шляпника. Выходить можно в ближайший магазин или со специальным разрешением. Если идешь за хлебом и айраном, то лишь пешком. Правила ясны не до конца, все пытаются узнать, можно ли съездить ребенку за детским питанием в соседнее село, если в родном нужного питания нет, можно ли приехать в магазин на машине, если живешь в горах и твой ближайший магазин – в пяти километрах вниз по склону, нужно ли дополнительное разрешение, если есть билет на самолет. Туристам в отелях ничего не запрещено, да и вообще в отелях нет ограничений, разве что просят носить маски.

Русские женщины, кто живет в Турции, огорчены, что их лишили моря, но Лиза, как и многие печальноглазые турчанки, до сих пор рада пандемическим ограничениям: она видит в них что-то вроде властной заботы и готова защищать до победы. Особенно ее раздражает, когда маску называют намордником. Она страстно жалуется Райхан по скайпу:

– Это те же самые люди, которые называют намордником никаб [38], а нас считают неосвобожденными женщинами Востока!

– Не знаю. Мне кажется, что дети, рожденные сейчас, будут чувствовать себя небезопасно.

– Да ладно тебе, в мусульманских странах минимум половина женщин в никабах, вроде полет нормальный.

– Нет, там мужчины же без никабов, это другое. Сейчас на улице у всех лица закрыты.

Лиза кривится, но не спорит. Маски ее не пугают. Райхан едет на аэройогу, где, судя по всему, надо просто эстетично висеть в гамаке вниз головой. Аэройога ложится у Лизы в один ряд с аэрогрилем и аэропрессом и представляется вызывающе модным хобби. Жаль, что сейчас закрыты все спортзалы, она бы поискала гамаки с видом на кружевную салфетку моря.

Лиза берет в пекарне рамаданную лепешку [39] задолго до заката и мчит домой мимо бродячих собак и диких котов. Фруктовые лавки полны клубники и шелковицы, которую Ася называет черной малинкой. Рыжий котенок стал крупнее и ласковей, он встречает Лизу прямо у двери, как веселый тойтерьер.

– Я тебе взяла чипсы для котов.

Ася отрывается от раскраски.

– Мам, а чипсы для людей ты взяла?

Лиза улыбается дочери:

– Чипсы для людей раз в неделю, и этот раз изволил случиться всего позавчера. Хлеба вот хочешь? С брынзой и помидорами!

Ася зажмуривает один глаз.

– Не-е. – Она тянет «е», как американцы тянут похожий звук в удивленном hey. – Я дождусь ифтара.

Она держит детский пост, который еще называют воробьиным, не ест и не пьет наравне с взрослыми до вечера, но не с рассвета, а после завтрака. Лиза обнимает ее, никаких сильных чувств. Этот ежедневный мониторинг тревожит даже тогда, когда Ася довольна или пребывает в вишнево-абрикосовом детском восхищении. Когда все хорошо, Лиза опять волнуется, что дочка слишком спокойна, слишком ригидна, слишком поверхностна. «Ты тоже спокойна, ригидна и поверхностна», – отвечает она самой себе. И действительно, если бы не случайно проснувшийся дар эмпатии, Лиза все так же ругала бы себя за толстокожесть.

Дочка заглядывает Лизе в глаза.

– Ты поможешь мне сделать подкаст?

Лиза надеялась, что Ася забудет, как она забыла о монументальном наборе фломастеров, меняющих цвет, за триста лир или о домике на дереве, из которого так легко упасть на кровожадный асфальт. Она отвечает Асе:

– Милая, мне надо разобраться, как это сделать. А о чем ты будешь рассказывать?

– О тебе. И моих маленьких пони. И еще мне нужно приглашать гостей в студию, а то неинтересно слушать будет.

– Отчего ж? Мне тебя интересно слушать.

Ася очаровательно смущается и как-то инопланетно закатывает глаза:

– Я знаю, но мой подкаст не только для тебя.

Вечером Лиза наливает себе воды и берет три финика. Еще полчаса – и станет темно, лишь машины будут пролетать космической россыпью лунных зайчиков по потолку. Воистину этот мир не дороже косточки граната и выпавшей ресницы, но светел и ровен его дизайн.

Покрывало гнева

Телефон звонит уже минуту, но Лиза ненавидит незнакомые номера, они будят в ней безотчетный страх. «Сними трубку уже, трусиха», – думает она и не движется. «Вот кто сейчас говорит: „Сними трубку“? Только бумеры», – продолжает ее лингвистически подкованный внутренний критик. Лиза хочет спросить у Аси, понимает ли та, что значит выражение «снять трубку», но зеленый кружок продолжает мигать на экране. Невыносимая легкость коммуникации. Она проводит пальцем по нарисованному тумблеру.

– Ассаляму алейкум. – Женский голос громок и без громкой связи, неужели приветствие может быть столь боевым?

– Ва алейкум ассалям ва рахматуллах. Мы с вами знакомы?

– Нет, но вы же Умм Асия, да? Мне сказали, вы можете помочь.

– Могу? – вырывается у Лизы.

– Да, я насчет развода.

Лиза хочет ответить: «Я уже разведена», – но одергивает себя, шутки тут неуместны. Незнакомки не звонят ей просто так. Она либо хочет узнать, как развестись с неугодным супругом, либо ищет способ вернуться к мужу после третьего развода. Если муж произнес формулу развода три раза, и неважно, одновременно или с промежутками в годы, кредит доверия кончается. После третьего