Румия - Мария Омар
На новое стойбище приехали ночью. Измученная дорогой Румия уснула, как только папа взял ее на руки.
Утром дети побежали осматривать окрестности. Рядом располагался аул с саманными домами, а на его краю – большая цистерна, откуда черпали ведрами воду, взобравшись наверх по железной лестнице. Румия увидела внутри цистерны мертвого воробья. Салтанат, к которой она прибежала с криками, спокойно взяла шумовку на длинной ручке, выловила птицу, выбросила ее и, как ни в чем не бывало, зачерпнула воду для чая. На следующее утро Румия увидела, что верблюды засовывают в цистерну длинные шеи и пьют.
Аслан тоже привык к аульской жизни, почернел и катался с мальчишками на ишаках или крутил хвосты молодым бычкам: кто сильнее схватится и дольше удержит, пока телок брыкается. Правда, кеды не снимал, как и Румия сандалии.
– Здесь рождаются с подошвами толще, чем у нашей обуви! – смеялся он.
Аслан любил подшучивать над Кызгалдак. Однажды рассказал, как сделать белую, как у Румии, кожу: надо намазать қаймақ[66] и лежать целый день в тени. Кызгалдак мазалась три дня, но потом рассердилась и сказала, что и так красивая, а Румия похожа на пятнистую бледную рыбу.
Иногда в поселок заезжала автолавка – грузовая машина, с которой торговали одеждой, игрушками и домашней утварью. Аулчане сбегались к ней и выстраивались в очередь. Папа говорил, что здешние чабаны иногда получают премии по тысяче рублей. Румия, глядя на мужчин в истрепанной одежде и их чумазых детей, была уверена, что он, как обычно, шутит.
Теперь они почти не смотрели на небо и не разговаривали вечерами: папа чаще играл в карты и пил водку с другими мужиками. Иногда приезжали городские и обыгрывали местных, увозя с собой много денег. Папа ругался: «Шулеры! Опять накололи!» – и просил ничего не говорить маме.
В последние недели стало скучно. Аслан уехал, Кызгалдак загрустила и перестала приходить. Зато Салтанат теперь чаще разговаривала с Румией, научила ее раскатывать тесто на бауырсаки и ласково называла Ерке қыз. Салтанат ходила все медленнее, часто садилась и поглаживала живот, выпирающий под халатом.
Однажды утром в пятницу она испекла лепешки шелпе́к и позвала Румию. Пока Салтанат наливала чай, лицо ее было задумчивым. Румия усадила рядом Гюлярэн.
– Подари мне куклу! – попросила вдруг Салтанат, подавая пиалу.
– Зачем вам? – удивилась Румия, отставила кесе и взяла Гюлярэн в руки.
– Я загадала: если подаришь, у меня родится дочка.
Румия поперхнулась. Салтанат похлопала ее по спине и грустно сказала:
– Так и знала, что не дашь.
Они долго сидели молча.
– Давайте лучше я нарисую вам девочку, – наконец произнесла Румия.
– Хорошо! – обрадовалась Салтанат. – Ты красиво рисуешь.
– А вы научите меня песне?
– Какой? – на этот раз удивилась Салтанат.
– Не знаю, казахской. Как папина мама пела.
– Ну… ладно.
– Только никому не говорите, это будет наш секрет! – Румия протянула палец, и Салтанат дотронулась до него в знак согласия.
Через две недели папин отпуск подошел к концу. Накануне отъезда вечером все собрались в юрте дедушки. Поели бешбармак, выпили наваристую сорпу с сузбе́[67] и черным перцем.
Румия встала и, смущаясь, сказала:
– А у нас сюрприз!
– Какой же? – папа привстал с подушки.
Румия подошла к сидящей Салтанат, взяла ее за руку, и они запели песню о красавице Камажай, по которой тоскует влюбленный в нее жигит. Румия сначала смотрела под ноги, затем потихоньку перевела взгляд на папу – он слушал с серьезным видом, – потом на ата – тот улыбался, трогая редкую бородку, – и Ерсаина, восхищенно смотревшего на жену. Мальчишки пораскрывали рты, а Кызгалдак, пришедшая проститься, тихонько подпевала, покачиваясь в такт. Песню подхватили женщины, и даже ата начал шевелить губами. Только папа так и сидел неподвижно. Румия закрыла глаза и представила, как кружится по юрте, поднимается к шаныраку[68], а в конце взлетает в чистое голубое небо. Когда песня закончилась, она вернулась в оглушающую тишину. Через несколько секунд все захлопали.
– Кел, айналайын[69], – подозвал ее ата и поцеловал в лоб.
Люди оживились, гладили ее по голове, хвалили: «Жарайсың»[70], целовали, вытаскивали из карманов припрятанные карамельки или монеты. Румия подошла к папе. Он крепко обнял ее, но так ничего и не смог сказать.
Уезжали рано утром. Проводить вышли все. Ата протянул Румие сто рублей:
– На, мороженое купишь.
– Это много! – сказала она и оглянулась на папу.
– Бери, у аташки денег целый сундук, – засмеялся тот.
Старенькая аже принесла мешочек из ткани, наполненный куртом. Девочки обнялись с Румией, мальчишки вдруг застеснялись и опустили глаза.
– Эх, еще бы чуть-чуть побыла – и қазақша судай[71] говорила б, – улыбнулся Ерсаин.
Салтанат поехала в город с ними, чтобы показать пятилетнего Коянбека докторам: он сильно хромал. Она теперь везде таскала с собой сложенный вчетверо рисунок девочки, иногда доставала его из кармана и гладила.
Ехали снова на КАМАЗе, набившись в кабину, потом в душном плацкарте. С вокзала пришли в семь утра на остановку и долго ждали автобус. Румия, снова услышав русскую речь, заволновалась. Казалось, она забыла, как правильно говорить, – но ей хотелось запомнить и казахские слова, которые успела выучить.
Когда въехали в поселок, Румия спрыгнула с места, помогла Салтанат с сумкой и взяла за руку Коянбека. Тот крутил головой по сторонам, когда они шли по центральной улице, мимо ярко-желтого магазина, и удивлялся:
– Мә-ә-саған![72]
Показалась крыша их дома. Румия еле сдержалась, чтобы не побежать первой.
Мама развешивала белье во дворе спиной к ним. Папа приставил палец к губам, тихонько открыл калитку и стал подкрадываться. Мама, что-то почувствовав, обернулась. Румия бросилась к ней. Папа сжал обеих в объятьях. Мама расцеловала Румию в щеки:
– Как выросла, доченька! А загорела!
Румия от избытка чувств не знала, что и сказать. Мама высвободилась, чтобы поздороваться с Салтанат, и посмотрела на запылившиеся ноги Коянбека:
– Господи, какие черные! – сказала она своим привычным голосом. – Давайте в душ!
Душ стоял во дворе, в дощатой кабине, прикрытой клеенчатой занавеской. Румия пошла первой. Скинула одежду, сандалии, встала на плоские теплые камни и повернула кран. Из бака сверху полилась горячая вода. Наконец-то можно было помыть голову шампунем – в ауле обходились хозяйственным мылом, от него волосы делались жесткими и плохо расчесывались. Мама принесла полотенце и чистое платье, сама вытерла Румию, одела и снова расцеловала в щеки.
– Ну, как там в ауле?
– Хорошо, – сказала Румия и попробовала на вкус это слово. Кажется, она произнесла его так же,
