Гранд-отель «Европа» - Илья Леонард Пфейффер
Ознакомительная версия. Доступно 24 страниц из 156
них рассказывают друзьям больше, чем обо всех произведениях искусства, вместе взятых, которые они тоже послушно обошли.И если довести эту жажду аутентичности до крайности, мы получим Стефа и его туры. Ведь что, черт побери, может быть аутентичней, чем выживание в джунглях, в пустыне или на необитаемом острове, совсем как в кино, только по-настоящему? Вот это опыт так опыт! Тут точно будет что рассказать друзьям. Правда, парадокс заключается в том, что для такого опыта нужен Стеф, что за него надо платить и что твое аутентичное приключение от начала до конца разыграно, как в театре. И все же опасность реальна. С тобой действительно может приключиться что-нибудь плохое. Агентство это даже рекламирует. Поэтому твой страх тоже настоящий, и оттого на эмоциональном уровне постановочный опыт все-таки становится аутентичным. Все это крайне неоднозначно. Крайне интересно. Спасибо, что привез меня сюда. Мы обязательно должны использовать этот материал в фильме, как думаешь?
— Видишь вон тот придорожный ресторан? — спросил Марко. — Предлагаю остановиться там и спокойно выпить по чашечке кофе. Нам надо поговорить.
5Мы нашли столик в тихом углу с видом на дорогу и заказали две чашки кофе с яблочным пирогом. Подождали, пока принесут заказ. Одновременно попробовали пирог. И тогда я вопросительно взглянул на Марко.
— О чем я, собственно, хотел поговорить, — начал он, — так это о вчерашней премьере твоей пьесы. Нет, не так. Пьеса не твоя. Это их инсценировка твоей книги. Ты не имеешь к ней никакого отношения, так ведь?
— Так, — ответил я. — И о чем же именно ты хотел поговорить?
Я и в самом деле понятия не имел, к чему он клонит.
— Вчера в Маастрихте, у себя в номере, я еще долго думал и пришел к выводу, что это очень смело.
— Смело?
— Вдвойне смело. Я понял, что ты поступил смело, написав роман — не этот конкретный роман, а роман вообще. — Он засмеялся. — Меня послушать, так можно и оскорбиться. А я вовсе не хочу тебя оскорбить. Я хочу сказать, мне кажется почти невероятным, что в свете всех этих блестящих романов, написанных раньше, в европейской традиции и не только, кому-то хватает смелости задумать еще один и вдобавок реализовать эту задумку. И когда этот роман выходит в мир, кому-то другому хватает смелости взять это уже существующее произведение и переработать в новое. Это вдвойне смело. Спектакль, который я видел вчера вечером, — результат двух смелых поступков подряд, которые мне и по отдельности-то кажутся невообразимыми.
— Но к чему это ты, Марко?
— А вот к чему, Илья: я не уверен, что именно я должен снимать наш фильм.
— Да что ты такое говоришь?
— Знаешь, Илья, я в последнее время много об этом думал. Возможно, даже слишком много, тут ты, наверное, прав. Но я пришел к выводу, что мне недостает смелости, и не потому, что я не уверен в нашем конкретном проекте, нет, боюсь, дело в том, что мне недостает дерзости, которая нужна, чтобы снять фильм, любой. Их снято уже столько, что мне все труднее оправдать свое желание добавить что-то свое.
— Марко, это временный кризис. У всех бывает. Когда я захожу в хороший книжный, у меня тоже пропадает всякое желание писать. Это пройдет.
— Спасибо, что пытаешься меня утешить, — отозвался Марко. — Но это не так. Мой кризис гораздо глубже.
— Ты снял несколько прекрасных фильмов, — продолжал я, — и снимешь еще. Не сомневаюсь.
— Еще раз благодарю, Илья, но все не так просто. Не то чтобы ошеломляющее, парализующее осознание богатства прошлого было для меня новостью — от этого при желании можно отмахнуться как от мимолетного сомнения. Мне всегда это мешало. Ты прав в том, что раньше мне удавалось взять себя в руки. Но я замечаю: это дается мне тем труднее, чем старше я становлюсь, чем больше вижу и читаю и чем больше понимаю, насколько наивным надо быть, чтобы верить в иллюзию, будто ко всем уже существующим произведениям искусства я могу добавить нечто ценное. Когда-то я обладал этой наивностью, но теперь растерял ее. Это зрелость. Это прогресс. Тебе стоит меня поздравить.
Я понимаю, что мою речь можно истолковать и так, будто я упрекаю тебя в наивности, потому что ты продолжаешь творить новое. Но уверен, ты понимаешь: я вовсе не то имею в виду. Еще я думал, в чем между нами разница. Ты, как все большие художники, любишь материал, с которым работаешь. Ты живешь в языке. Ты питаешься словами, как другие — едой и водой. Ты дышишь предложениями. Язык для тебя так же осязаем, как бронза для скульптора. Именно любовь к материалу, с которым они работают, мотивирует художников не останавливаться и продолжать творить. Ты играешь, когда пишешь, потому что тебе приятно придавать языку новые формы, лепить из слов образы. Тебе приходится искать решения все новым формальным проблемам, и это держит тебя на плаву. Теофиль такой же. Он продолжает снимать потому, что обожает копаться в самодельных камерах, возиться с проявителем и закрепителем, играть со взрывающимися фотонами. Я вам завидую.
Я не таков. Для меня материя, с которой приходится работать, скорее препятствие, помеха, ограничивающая мои замыслы. Я не играю, когда снимаю. Напротив, досадую, что реализация моих замыслов искажает и опрощает их. То, что ты ни разу не видел меня с камерой, неслучайно. Я даже не мыслю кадрами. Мне важны идеи, и чем я старше, тем важнее они становятся. А идеи подпитываются тем, что я читаю и смотрю плоды чужого творчества, а когда сам пытаюсь что-нибудь сделать, они просачиваются у меня между пальцев. Может быть, эти слова прозвучат странно, но по отношению к моим идеям будет честнее отказаться от их реализации. Однако это означает, что я не вправе и дальше называть себя художником.
Я потрясенно молчал.
— Не знаю, что и ответить, — наконец произнес я. — Это все очень неожиданно. И что теперь?
— За меня не беспокойся, — заверил меня Марко. — Повторю: я воспринимаю это как зрелость. Я продолжу читать и смотреть, а вот деньги буду зарабатывать иначе. Да на документальном кино и не заработаешь. Уверен: для вашего фильма о туризме вы без труда найдете другого режиссера.
— Без тебя я этот фильм
Ознакомительная версия. Доступно 24 страниц из 156