Яблоки и змеи - Мария Ныркова
Внутри уазика, за водительским сиденьем, откидывался столик. Девушке указали сесть за него. Там уже сидел еще один мужчина и заполнял бумаги.
– Добрый день, девушка! Какая молоденькая, а уже нарушает, – засмеялся он. Девушка ничего не ответила. – Ваш паспорт, пожалуйста.
Она неловко стянула с себя рюкзак и замерзшими руками стала искать паспорт где-то на дне, царапая руки о срезы тетрадок. Наконец она достала слегка помятый документ без обложки.
– Так, так, так. Варвара Владимировна Зубкова. Приятно познакомиться! Что же, Варвара Владимировна, в двадцать один год уже курящая. Где учитесь?
– Здесь, на филфаке.
– О! Филфак – это, типа, Канта и Ницше изучаете?
– Нет, это философский. А я на филологическом. Пушкина изучаю.
– Пушкина! А курил Пушкин, знаете?
– Не знаю.
– Плохо изучаете, значит. Смотри, Семенов, Варвара-то у нас из Владимира!
Мент Семенов засмеялся.
– Не москвичка, значит, Варвара. А знаете вы, Варвара, как Владимир скоро называться будет?
– Как?
– Владимир Владимирович! – громко захохотал он.
Варвара приподняла брови и жестом попросила товарищей полицейских ускориться. На пару она уже никак не успевала.
Когда ее оформили, выписали штраф в размере трех тысяч и отпустили, она зашла в учебный корпус, подавив желание выкурить еще одну. Разделась, засунула шапку и шарф в рукав пуховика, повесила его на вешалку в открытом гардеробе и поднялась по небольшой лесенке в фойе.
В этом многоэтажном пошарпанном здании находилось несколько факультетов, которые имели друг с другом довольно слабую связь. Филологический факультет занимал три верхних этажа, под ним один этаж занимал факультет иностранных языков, еще куда ни шло. Но остальные шесть предназначались для политологов, почвоведов и исследователей фундаментальной медицины. В корпусе плохо работали лифты, батареи, автоматы с напитками, столовая и буфет. Перекособоченные оконные рамы свистели и скрипели, пропуская весь воздух с улицы в помещение, поэтому в самые холодные дни студенты и преподаватели не снимали верхнюю одежду. Кабинеты и коридоры наполнялись околевшими пингвинчатыми людьми, которые чиркали друг друга о плечи своими массивными куртками или грелись о бумажные кофейные стаканчики.
Из фойе на второй этаж вела широкая мраморная лестница. В перерывах между парами студенты кучками рассаживались на ступеньках и ели сэндвичи и остывшую лапшу из буфета. Так хотела поступить и Варвара, но, поднявшись в фойе, увидела, что лестница уже занята. На ней расположилась группа девушек с картонными табличками и ватманами в руках. Их было пятеро, одна иногда вставала и ходила туда-сюда, чтобы размяться, остальные сидели. Лица их были серьезными, даже траурными, они совсем не разговаривали между собой и старались не смотреть друг на друга. На ватмане было выведено красным маркером: «НЕТ ДОМОГАТЕЛЬСТВАМ НА ФАКУЛЬТЕТЕ».
Варвара быстро прочла, почти проглотила боковым зрением надпись на плакате и, сделав вид, что не смотрит в сторону девушек, пошла прямо по коридору до дальнего буфета. Переждав сорок минут и прожевав сухой бутерброд за сто пятьдесят рублей, она дождалась лифта и поехала на девятый этаж, к кабинету кафедры. Ее беспокоили незапланированный прогул, штраф, который не сможет перекрыть ежемесячная стипендия в две с половиной тысячи рублей, близящийся семинар по французской истории и совсем чуть-чуть, как едва заметная тягучая боль прорывающегося через мясо зуба мудрости, собственная реакция на бастующих девушек. Она не могла понять, почему так их испугалась. Зачем притворилась, что не видит их, хотя, конечно, видела. И главное – отчего она совсем не знала, что думает о них. Обычно мысли и реакции мгновенно рождались в ее мозгу, проштамповывая окружающих, как почтовые открытки: одну, другую, третью. Так, она была уверена, что уважает преподавателя по истории искусства и терпеть не может препода по литературоведению. Просто один говорил понятным ей языком, а второй – заумью, а она находила это неуважением по отношению к студентам. Второкурсница Варвара находилась в той теплой, по-настоящему райской излучине жизни, где веришь, что все знаешь, даже некую бесформенную истину, и что еще немного нужно поучиться, чтобы эту истину облечь в слова и разрешить, если не для всех, то хотя бы для себя самой, большинство вопросов мирозданья.
С ней не происходило в жизни зла, только так – мелкие неурядицы, какие-то обычные горести. Она не умела жаловаться на свою крепкую семью, учебу на бюджете, не уставала от учебы, не скучала за чтением. Она переживала смерти пожилых уже родственников, поэтому их уход никогда не был трагичным. Мечтала о какой-то великой любви, подобной любви ее родителей, и, хотя любовь не приходила, она не теряла уверенности в том, что все случится в свое время. В маленьком городе, где все знали друг друга и не имели явных социальных различий, где богатство и бедность были трудно отличимы и никому не знакомы, а одежду все покупали в одних и тех же магазинах, Варя видела одинаковую жизнь. Ей думалось, что все люди равны в своем счастье.
Когда она все-таки увидела другой мир, переехав и поступив в университет, то постепенно стала замечать, что людям противно ее ровное линейное счастье, и отнеслась к этому с пониманием. Она узнала, что можно подчеркивать финансовую состоятельность одеждой, что некоторым ее жалко, однокурсницы-москвички с платки подсовывают ей свои ланч-боксы, она, оказывается, многого не может себе позволить, а некоторые могут позволить себе еще меньше. Она стала подмечать разницу, словно играя в «Найди десять отличий» в журнале «Кроссвордики».
Здесь ей самой начало неявно и зудко хотеться, чтобы что-то очернило ее светлое существование. Она жила, то есть шла вперед по кромочке времени и мечтала об этом безвыходном лабиринте, который уж ей-то преодолеть будет нетрудно. Но в лабиринт не пускают святош, это каждый знает. Так она начала курить за компанию, постоянно страшась быть наказанной, – а теперь попалась. Стыдливая малолетняя преступница смиренно приняла штраф, ощутив даже некую сладость. Наконец она нарушила закон.
И хотя она умела ненавидеть, это чувство не входило даже в топ-3 главных чувства Варвары Зубковой. Она привыкла считать себя такой, какой ее видели другие: спокойной, рассудительной, немного стеснительной и в меру харизматичной. Ей это нравилось: таких людей любят, им доверяют. Может быть, иногда, раз в столетие,
