Яблоки и змеи - Мария Ныркова
Успеть – до – дождя.
Нужно было подтащить лестницу к стволу, залезть и отвязать ремни, чтобы унести качелю в сени. Это был мой долг перед качелей, дедушкой и собой. Спасти качелю для себя, чтобы потом снова на ней кататься. Иметь свой уголок под большой ивой, что плачет.
Я ищу той грозы. Я жду ее под той же ивой. Но наплывают лишь отголоски туч и нет той силы у ветра. Облупились резные ставни нашего дома, а дверь в сени теперь не открывается, потому что фундамент слишком просел. Приходится заходить в дом через дверь, которая раньше вела в сарай. А теперь нет и сарая. Зато напротив качели теперь могила с покатым серым камнем – там лежит наша собака.
Так меняется мир, в котором я продолжаю быть, тоже меняясь и не запоминая собственных отражений. Я многое умею отпустить, чтобы это навсегда ушло в небытие, но мне никак не отпустить ту грозу. Она та еще смутьянка, и я хочу быть такой же, как она. Возможно, она вернется тогда и там, где я и не мыслю ее встретить. Возможно, мне пора перестать ждать ее под ивой, что плачет. Возможно, пора идти.
Усилитель вкуса
Мать ругала ее за то, что та вечно добавляла везде свой кетчуп. Возможно, именно яркость, которую приобретает скупая и почти до монашества скромная гречка, смущала ее. И нет, сама она вовсе не была ханжой и ничего, прощала, что дочь гуляет, и все больше с мальчиками, тут все как у всех, она и сама много гуляла с мальчиками очень давно, в прошлой жизни. И вот эти сборы ежеутренние в школу, когда в колготках в минус пятнадцать она собирается, в юбочке-скобочке и пуховичке «прощай, почки!» идти до остановки, там ждать автобус двадцать третий, который весь изнутри заиндевелый на пердячем пару катится еще полчаса до площади Победы, и с остановки еще идти до школы! Не скажи ей слова, не поклади ей в рот палец, потому что она молодая, а молодые как бы всегда правы. И мать в некотором смущении все утро ходит и повторяет одно и то же: куда в колготках капроновых, куда… Ладно, отморозит жопу, полежит в больнице, ну пускай, раз ей так нравится. Молодая, можно простить. И еще у нее есть прикол – закрывать дверь в свою комнату. Замка не вешали, отец решил, зачем его дочери на двери замок, ну оно и понятно, что незачем. Но она умудрилась стол так ставить, чтобы он изнутри подпирал дверь, и никто не мог зайти. Очень это нервирует, потому что иногда зайти все-таки надо, проверить, не сует ли она свои руки куда попало, занимается ли делом, ну и чтобы в телефоне долго не сидела, проконтролировать. Но ладно, и с этим, в общем, можно жить. Но вот кетчуп…
Мать не выносила его: красный, желейный, пахнет кислыми щами, дурной, дьявольский соус. Любой соус – это плохо, но на кетчупе испокон веку печать зла. Пару лет назад она посмотрела передачу по телевизору. От сезона к сезону лысеющий и размазанный пикселями ведущий, претендующий на экспертность во всех вопросах, связанных с едой, обсуждал и осуждал различные составы всего на свете – от хлеба и колбасы до дьявольских соусов, приправ и консервов. Мать помнила, как на вытянутой руке он держал мягкий красный пакет и грозно скандировал: «КЕТЧУП ТРАВИТ МИЛЛИОНЫ». Его утверждение росло из того факта, что в кетчупе используется глутамат натрия, так называемый усилитель вкуса. Он разрушает вкусовые рецепторы, вызывает зависимость и провоцирует ожирение. Матери казалось, что все это он делает разом – работает как заклинание. Только красная капля попадает на кончик языка, и ты сразу полнеешь, у тебя вырастает огромный нос и уши, как у осла.
Дочь же приноровилась кидать его в корзину в супермаркете незаметно, пока мать выбирает мясо или сыр или перевешивает овощи. Она прятала пластиковый пакет среди других продуктов так, что он являл свой лик только на кассе, когда половина продуктов уже пробита и нести товар обратно, публично от него отрекаться несколько неловко. Его покупали, приносили домой, и она, как сорвавшаяся, ей-богу, с цепи собака, начинала выдавливать его на макароны, на рис, на сосиски. Матери виделось в этом что-то безумно-эротическое, какое-то тревожное, нездоровое проявление пубертата. Вся эта кровавая алость поверх чистой и однотонной еды пугала ее и вгоняла сначала в тоску по дням, когда ее слюняво целовали в губы, а потом в панику. Сестра матери двадцать лет назад училась на филфаке. Как-то она пришла с занятий и давай рассказывать, что в Средневековье все было не так просто, там было много символов, знаков, там всякие цветы разное значили, и вот красное на белом, роза на снегу означала лишиться девственности, а голубой цветок тоже что-то означал, но он, кажется, позже был. И мать запомнила это, хотя тогда она еще не была матерью. У нее было имя и еще шесть лет впереди без определенного статуса.
В общем, она начала прятать кетчуп, а потом совсем выкидывать. Дочь приходила домой к ужину, мать ее спрашивала: «Где ты шлялась?», тоном скорее спокойным, чем гневным, тоном ближе к овощам в морозилке, чем к котлетам, только что снятым со сковороды. Потом она швыряла ей тарелку с едой и ждала. Дочь поднимала на нее глаза и тянула: «Мам, а где кееееетчуп?» У нее была всегда сутулая спина, нездоровый румянец и прыщи. А посреди этого всего два больших щенячьих глаза. Мать смотрела в них и отвечала:
– Кетчуп закончился!
– Да там вчера еще полпачки быыыыло!
– Ты сама и сожрала и забыла уже! Маньячка!
Конечно, это была неправда. Щенячьи глаза сползали на тарелку, уныло в ней ворошили и от какой-то тягостной бескетчупной скуки закрывались.
– Не спать! Давай ешь и пошла за уроки! Из-за этой херни уже нормальную еду не хочешь!
Мать вовсе не думала, что она груба. Она просто хорошая воспитательница, и ее кредо – строгость. Она усвоила воспитательные уроки родителей, несколько перекомпоновала их методы и разработала собственную систему, в которой главным орудием был стыд
