Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина

смотрел на нее. Она чувствовала себя бумажным змеем, веревка которого натягивается все туже и туже. От шампанского кружилась голова, и Жене казалось, будто она сделалась планетой, вращающейся на его влажной ладони. Затихала, держа равновесие, как пыль в предвкушении дождя. Вращенье вовлекало в свой вихрь все: и Вселенную, и комнату, и их вдвоем, и синий кувшин, и зеленую чашку на тарелке. И простые вещи, окружающие жизнь, вдруг обретали смысл сокровения, а двое – по галактике блуждающих – он – ось и она – планета – в точке кипения пересекались, плавились, распадаясь на атомы. И плакали. И летели дальше, крылатые. В полете, в головокружении, теряя вес и зрение. А возвращались в комнату уставшими и незрячими, всматриваясь в горячую темноту. И, приземляясь время от времени, засыпали намертво темя к темени. И счастливы были спящими или снилось, что были счастливы?..

Под утро он застонал во сне. Она сказала ему: «Спите, спите, родной!» И он снова мгновенно уснул, как доверчивое дитя, но с опечаленным навсегда уже лицом. Крепко проспав всего с час, Женя тихо поднялась первой, боясь разбудить и унося прочь что-то свое, о чем он не знал, а она в чем уверилась, гадая: кто же будет, сын или дочь? За окном в квадрате двора никого не увидела, рано. Неужели вид подстриженных кустарников регулярного парка, портиков крыльца, окон-портфенетр[54], вид упорядоченности и многолетнего не разрушаемого почитания мира станет видом ее повседневной жизни? Не сжилась она с Парижем. Здесь другое солнце. За спиной скрипнула кровать, и Женя бесшумно, на холодных пальчиках, как девчонка, застигнутая за подсматриванием, пробежала от окна до постели.

– Ты стонал ночью.

– Души схороненных подступаются. Убитых большевиками.

– Ты простишь им? Если ты не простишь, мне придется простить за нас двоих…

– Я отодвинулся. Жить в том не хочу.

– Мы вернемся?

– Когда-нибудь.

– Скоро?

– Скорее бы. Мне нужно в Александров.

– Мы будем счастливы?

– Будем. Но жить станем, помятуя об опрокинутой родине.

Родион привстал, опираясь на локоть, и рассмеялся:

– А диваны-то я перетягивать не умею…

* * *

Мужчина средних лет, в среднем костюме, по которому трудно понять присяжный поверенный он или интендант, штатский или военный, мужчина, рано потерявший былую красоту, ждал женщину.

Мужчина ждал женщину. Мужчина ждал. А она не шла. Он ждал. А она все не шла. Он из-за нее перегнал деревянную жужжащую муху через границу. Он преодолел расстояния в несколько стран, чтобы найти ее.

Мужчина расстелил постель. Разгладил холодную простынь ладонями, подтянул по углам – ни морщинки. Подушки и одеяло убрал в шкаф. Погасил верхний свет. Тьма не воцарилась, в печи догорали угли.

Мужчина включил ночник-бра. В зеркале зашевелились тени. Налил воды в прозрачную вазу, в воде задрожали золотые ангелочки-амурчики, нацеливаясь стрелами. Цветы в воду не поставил. Цветов не было.

Мужчина зажег свечу на комоде и принялся рыться в выдвинутом донельзя ящике. Достал крошечные камешки, сложил их пирамидкой в медной пепельнице-змее, поджег свечою. Понюхал пальцы. Тени из зеркала перебрались на его лицо. Мужчина выволок подушку и одеяло из шкафа. Дверь шкафа взвизгнула, будто ей прищемили кожу.

Мужчина выпил воды из вазы. Цветы не поставил. Цветов не было. Улегся на простыни навзничь. Скинутые разношенные туфли, носок к носку, выстроились в афронт. Ступни из-под обмякших брючин уставились в потолок. Шнурок бра с ромбом на конце напрягся, вытянулся и погасил свет во всем мире и в комнате. Тьма не воцарилась, угли тлели.

Мужчина ждал женщину. Женщина все не шла. Она и раньше не приходила по первому зову. И теперь заставляет себя ждать. Когда она била тарелки, царапалась, кидалась на него с кулаками, ему казалось такое поведение вполне естественным для ее типа. Но пришлось смириться с новым унижением: делить ее с другими.

Снова понюхал пальцы и сложил руки на груди. Камешек раскуривался и его дым вбирал в себя комнату. Где-то били часы, но их боя не было слышно. Тени в зеркале исчезли. Женщина опаздывала. Вежливый ветер открывал форточку и закрывал за собой.

Угон аэроплана и перелет из качинского аэродрома под Севастополем произвел фурор при посадке на турецком берегу. Наконец его заметили. Пресса, интервью, вспышки магниевых ламп, треск пистонов, портреты в газетах с подзаголовками: «Красный пилот оставил Совдепию в дураках», «Авиатор оставил большевиков с носом», «Русский медведь нарушил границу». Ему хорошо заплатили. Он был почти счастлив: ну как же, правнук фурманщика и такая сенсация. Через газеты она и отыскала его. Нашла сама и клялась в любви, когда он сорил деньгами. Охладела, как деньги кончились.

Мужчина прикрыл веки. Знакомая темнота не пугающа. Женщина все не входила, хотя у нее есть ключ от его каморки. Он ждал. Он снова никому не нужен: ни там, ни здесь. О нем никто никогда не молился. Там, на Крымском полуострове, казалось, молох войны утащит его. И он решился. А потом не в Турции, а на парижском бульваре, глядя на бутуза в коляске, на глазах умилявшейся мамаши игриво вытаскивающего и вставляющего обратно соску в алый слюнявый ротик, понял: спасся, счастливо спасся.

С мокрого дерева метнулись птицы, уселись на карниз. Одна бесшумно билась крылами в стекло, пыталась предупредить, птицы всегда предупреждают. Но вторая увлекла ее за собой ввысь. Зачем человеку красота, если она не дает счастья? Птицы оклеветали его счастье, склевали по зернышку.

За окном вкрадчиво прошуршали шины, мягко стукнула дверца авто. Кожа отозвалась на стук, мужчина похолодел сердцем. Правильные черты его лица исказились и превратились в маску безобразного пигмея. Маска, маска. Он заплакал. Пролилась одна слеза из правого глаза. Очень хотелось ее, убежавшую, стереть со скулы, но руки на груди не размыкались, в руках не находилось сил, тяжелый сон забирал его. Он всегда опасался визга тормозов и шуршания шин. На его родине автомобили за жертвой подъезжали громко и в открытую.

Вслед за подъехавшей машиной во дворе послышались голоса развеселой компании. Компания пела песенку: «Он отправился на охоту, на охоту на куропаток. Караби, ти-ти, Караби, то-то…» Голоса приближались, все ближе и выше, как кошка по дереву к форточке. Зашипев напоследок, как дальний гром, потухли угли. Скрипнула подъездная дверь, и вслед за вкрадчивыми шагами двух мужчин расселилось по этажам слабое подъездное эхо. В замочной скважине бесшумно провернулся ключ. Когда широкая полоса тусклого света с лестницы сузилась до щели в двери, мужчина уснул. Это она, она. Наконец она пришла к нему, жаль, что во сне. Размякший каменный вулканчик потух, и